— Милый, — это Моретта. Она смотрит на меня, и в ее взгляде изумление постепенно уступает место недовольству. Началось, мля, сейчас заведется!

Глухой удар бьет по ушам. Зарево над паровозом, и состав начинает медленно, точно во сне, заваливаться набок. Моретта вздрагивает, Махаев крестится, а Ксения визжит, переходя от самых высоких нот к ультразвуку.

Оскальзываясь по щебню, мы бежим к вагонам, которые с каким-то диким грохотом рушатся с рельс. Господи! Ведь император со своими так и не успел выбраться из вагона!..

Рядом со мной грохочет сапогами Гревс.

— Государь, — тяжело выдыхает он мне в самое ухо, — государь, как вы узнали?

Как? Интересно, Александр Петрович, как же это я вам объясню, что «об оставленных вещах, не трогая их, сообщайте водителю»?

— Князь Владимир. Александрович. Бежал с поезда. Прикинувшись железнодорожником. — В такт бегу объясняю я. — Зачем? Знал, что опасно, потому и сбежал. А что может быть опасно в поезде? Крушение. Бомба в его купе… Поезд — под откос… Всем смерть… Беда, если император…

Тут мы, наконец, добегаем до обломков, и мне становиться не до пояснений. Императорский салон-вагон, видимо, перевернулся несколько раз, но внешне пострадал не сильно. А вот нашему, который был вторым после паровоза, досталось по самое по не балуйся. Он лежит колесами кверху, крышу вмяло внутрь, стенку разорвало по всей длине, щедро осыпав содержимым откос… Если б мы не выпрыгнули, выживших не было…

— Государь, государь!

Шелихов тянет меня к императорскому вагону. Атаманцы, пустив в ход шашки, пытаются содрать крышу:

— …Давай!.. Тяни!.. Да чтоб тебя!.. Пошло, братики, пошло!..

Я вклиниваюсь в общую толпу. Нет. Так дело не пойдет: а ну-ка еще троих сюда… Дружно, взяли!.. Раз!.. Три-пятнадцать!.. Да мать твою!..

На магическом матерном обороте чертова крыша наконец поддается. О боже!..

Минут через тридцать все, что мы могли, сделано. Из обломков вагона извлечены невредимая императрица (несколько ссадин и синяк на ноге — не в счет), трое погибших лейб-конвойцев, урядник Щукин, с сизым от прилива крови лицом — верный признак грыжи, и российский самодержец, с пробитой головой. Несмотря на свою рану, он, вместе со Щукиным, умудрился удержать продавленную крышу над бесценной своей Дагмарой. Спасал любимую…

Из приключившегося поблизости стога надрали сена, застелили уцелевшим ковром. На это импровизированное ложе и положили «хозяина земли русской». Отчаянная попытка отыскать врача успеха не принесла. Придворному эскулапу самому нужен врач, а другой сопровождавший нас медик вообще исчез.