Вернувшись в комнату с телом Усикавы, Бонза сообщил Хвостатому, что они немедленно едут в Токио. Тот лишь коротко кивнул, не требуя объяснений. Он движется, куда ему скажут, и делает, что велят. Выпустив из комнаты Бонзу, Хвостатый запер дверь на ключ, чтобы не заглядывали посторонние. Затем они вышли во двор и из десятка машин на стоянке выбрали черную «Ниссан-Глорию». Сели в нее, и Хвостатый повернул ключ зажигания, торчавший в замке. Бензобак, как всегда, был полон. Номера на машине подлинные. Превышение скорости им теперь ничем не грозило.

Когда они уже выехали на скоростную, Бонза вспомнил, что санкции на поездку от Руководства так и не получил. Это может обернуться неприятностями, но позже. Черт с ними. Нужно решать проблему немедленно. Лишь срочно приехав в Токио, можно выяснить, что происходит. Бонза нахмурился. Иногда Организация как система раздражала его. Правил и предписаний становилось все больше. И все же он знал: вне Организации ему не выжить. Все-таки он не волк-одиночка, а лишь одна из тысяч шестеренок, которые вертятся в точности так и туда, как и куда им укажут.

Он включил радио, послушал последние — восьмичасовые — новости. Когда те закончились, выключил радио, опустил спинку кресла и немного подремал. Проснувшись, понял, что голоден (когда они ели-то в последний раз?), но застревать в кафе на стоянке не было времени. Нужно спешить.

Бонза не знал, что в эти минуты Тэнго Кавана уже встретил на детской горке Аомамэ. И куда они отправятся дальше, было ему не ведомо. Как и то, что в вечернем небе над Тэнго и Аомамэ висели теперь две луны.

Труп Усикавы покоится во мраке холодной комнаты. Больше в комнате никого. Свет погашен, дверь заперта на замок. Через окна под потолком в комнату проникает бледное лунное сияние, но увидеть его Усикава уже не сможет. А потому никогда не узнает, сколько же лун на небе — одна или две.

Часов нигде нет, сколько времени — непонятно. После отъезда Бонзы с Хвостатым прошел то ли час, то ли два. Если бы сейчас в комнате кто-нибудь был, он бы здорово испугался, заметив, как губы Усикавы зашевелились. Ибо сцена вряд ли вписывалась в рамки здравого смысла. Ведь Усикава, конечно же, мертв, и труп его давно окоченел. Но тем не менее губы его задвигались. А потом нижняя челюсть задрожала — и рот со скрежетом распахнулся.

Случайному наблюдателю наверняка бы почудилось, будто Усикава хочет что-то сообщить. Передать живым какое-то важное Знание мертвых. Еле сглатывая слюну от ужаса, бедняга стал бы ждать, что же дальше. Какая тайна откроется сейчас ему?