– Вы же видите, – буркнул я, поставив Настьку на пол и разминая затекшие руки. – Стена.
– Что собираешься делать?
– Как всегда. Ждать.
Максютов умолк. Я сел на ближайший твердый нарост, сперва брезгливо проведя по его шершавой поверхности ладонью, чтобы убедиться в отсутствии слизи. Настьку посадил на колени. Она тотчас заявила, что хочет няняку.
– Чуть попозже, солнышко.
Нет, она нисколько не испугалась. Трудно пугаться, не сознавая того, где находишься и что с тобой могут сделать.
– Дяй няняку!
Я сдался и отломил ей половину «сникерса». Пусть мусолит.
Она и мусолила, как всегда, причмокивая и размазывая шоколад по щекам. Ну и ладно. Щеки вон какие, есть что мазать. Та еще картина: на подсохшей болячке Монстра сидит грязный после падения, почти голый мужик с парашютом, держа на коленях сосущую «сникерс» дочь – тоже почти голую больную одиннадцатилетнюю девочку с начавшей набухать грудкой, кретиническим взглядом и измазанными щеками. Сидит, болван, мучается неизвестностью и ждет, что будет.
Воспользоваться, что ли, фильтром ненужных мыслей?
Шар холодного огня раскрылся, предлагая аксессуары. Ну нет! Обойдусь как-нибудь своими силами.
Ждать пришлось довольно долго. Настька измусолила половину батончика и потребовала:
– Папа, водя.
Из другого кармана парашютного ранца я достал плоскую фляжку с подкисленной водой.
– На. Много не пей, еще пригодится.
Разумеется, дочь не обратила на предостережение никакого внимания – пришлось отобрать воду.
Настька захныкала. Я подчеркнуто не обратил внимания. Пройдет. Даунам не свойственна истерия. Ох, Настенька… «Тесет лусей»…
Что-то громко хрустнуло подо мною. Сорвав дочь с колен, я вскочил. Нарост, на котором я сидел, лопнул сразу в нескольких местах, из трещин вытекало что-то похожее на гной. Пол сотрясся дрожью. Небольшая ровная площадка под нами медленно-медленно проседала, с мучительным напряжением пытаясь стать дном круглой ямы. Уродливые наросты по ее краям корежило и сминало, кора на них глухо лопалась.
– Алексей! Что происходит?
Я откашлялся прямо в микрофон.