А велика ли для меня разница – в чем причина? От какой бы хворобы ни помирал Монстр – он еще жив.

– Сейчас прожектора погаснут, – сказал Максютов. – Все готово. Крыса переела основной кабель и геройски погибла, аварийная система включилась с задержкой. Труп крысы мы предъявим нашим уважаемым наблюдателям, чтобы не подумали невесть чего. Камеры тоже отключатся. Времени у тебя секунд тридцать, так что не разевай варежку. Руки в ноги – и в объект. Ее, – покосился он в сторону притихшей Настьки, – донесут до входа на руках, если надо. Надо?

Я помотал головой.

– Нет.

– Ну гляди. Под твою ответственность.

– Здесь есть камеры с автономным питанием? – спросил я.

– Да. Но это не твоя забота.

Спасибо и на том. Можно не сомневаться, что вышеозначенные «не наши» камеры круглосуточного наблюдения либо передадут то, что угодно Максютову, либо будут отключены или повреждены. Последнее, разумеется, спишется на злую волю Монстра.

– Поверят? – проявил я праздный интерес.

– Поверить не поверят, но и возражать без доказательств вряд ли посмеют. Постараемся так же прикрыть тебя… когда вернешься.

Меня… Настьки он словно не замечал, скользнул по ней взглядом один раз, убедился в соответствии – и ладно. Дебилка и есть дебилка, что с нее взять.

Свет прожектора налетел, резанул глаза и скользнул дальше. Я заморгал, пытаясь восстановить зрение.

Ночь. А ведь всего сутки назад я лежал на больничной койке и готовился к выполнению своего превентивного плана: предупредить жену, чтобы она с Настькой на время исчезла из поля зрения Нацбеза и чтобы ни одна живая душа не узнала, что это я ее предупредил…

Все изменилось, полетело в тартарары. Жена оказалась шлюхой, я – заурядным мокрушником, предателем и трусом. И вот – привязанный к дочери полосатым капроновым шнуром, снабженным разрывным амортизатором и якобы выдерживающим трехтонный рывок, готовлюсь к своему третьему проникновению в объект.

Типичная тайная операция. Ни Фогеля, ни Топорищева поблизости не наблюдается – они заведомо не введены в курс дела. Вообще никаких научников, только свои. Узкий круг.

Парашют на груди. Сбоку к парашютному ранцу пришит карман для шоколадных батончиков. Десять штук. Максютов с полуслова понял специфику моих отношений с дочерью. Из всей одежды на мне только плавки и каска с дужкой микрофона, на Настьке и того меньше – трусики. Еще специальная обвязка для капроновой пуповины, исключающая возможность избавиться от соединяющего нас шнура, и такая же на Настьке. Стропореза нет. Это уж совсем глупо: неужели Максютов полагает, что мне придет в голову перерезать шнур, чтобы Монстр воспринял нас порознь и, соответственно, порознь определил нашу судьбу?!