Тяжело, надрывное небо уходили огромные, похожие на туши китов, «Боинги». Чаще с круглых площадок, соединенных сетью туннелей, стремительными свечами взмывали «Илы». Голубая стрела «Восточного экспресса» виднелась у ряда ангаров, десятки машин и механизмов заботливо окружали ее, ревизируя сложные узлы и системы.

— Вы летите до Дели на «Восточном»?

Грачев оглянулся. Сквозь зеленоватые стекла очков на него смотрел владелец злополучное кипы багажа.

— На «Восточном» до Сиднея.

— Значит мы попутчики, я рад. Альберт Вальский, — представился тот, протягивая багровую ладонь.

— Грачев… Андрей.

— Послушайте, вы не представляете, как я вам признателен! Мое оборудование неизбежно бы погибло, если бы не ваше вмешательство! Ведь вы и сами рисковали!

— Глупости. Всего то остановил тележку. — Грачев повернулся, разглядывая неожиданного собеседника. — Там были приборы? Что ж так неаккуратно?

— Там уникальное оборудование! Клянусь, ему нет подобия! А тележка поехала сама. Да, да! На ровном месте вдруг начала двигаться. А когда я попытался… Словом, поздно было.

— Возможно, ее толкнули. Случайно или намеренно.

— Нет, ее не толкнули. — Вальский сказал это так твердо, что Грачев сразу отказался от всяких домыслов. — Прощу, пойдемте, посидим в кафе наверху. До отлета полно времени, а я хочу рассказать вам кое-что любопытное.

В кафе оказалось тихо и прохладно, словно центрально-американская жара и гул гигантского вокзала стали давним эпизодом. 0ни заняли столик возле овала окна, и было видно, как в бездонные трюмы дирижабля — радужного монстра — стекаются потоки грузов, машин, людей.

— Жалею, что в Дели переносит не это неторопливое древнее чудо, — с ностальгической ноткой заметил Вальский. — Время для меня превеликая роскошь.

— Для увлеченных людей время всегда в дефиците, — безразлично согласился Андрей. Он небрежно вырисовывал нити такелажа под дутым остовом воздушного корабля, воспользовавшись салфеткой и трехцветным карандашом, ожидая, когда его новый знакомый поведает обещанное «любопытное».

— Скажите, вы художник?

— Нет, — Грачев отложил рисунок и глотнул из запотевшего бокала. — Лишь в каком-то роде… А вы, я понял, ученый?

— Я не занимаюсь наукой. Я — уфолог. Знаете, почему я так противопоставляю? Уфологии чужда точность, исчислимые величины, даже какие-нибудь раз и навсегда застывшие понятия. Она нечто среднее между отрешенной от дел земных философией и подлинным искусством. Если бы вы спросили художник ли я, то я ответил бы созвучно вам: «В каком-то роде».

— Я думал, уфология не занимается ничем кроме сомнительной статистики.