— Нельзя бегать от опасности каждый раз, как только она появилась. Во-первых, если они поймут, что я такой важный человек, которого от каждого ушиба прячут в бронированный бункер, точно не слезут. Во-вторых, я идеолог! Л это означает, что я должен целиком и полностью отвечать за свои слова, идеи и даже мысли. Более того, сам обязан жить по тем правилам, которые пытаюсь пропагандировать. Как же иначе?

— Я не понял…

— Просто все, — прервал Толокошина Орлов. — Где ты слышал, что я пропагандирую «страусиную политику»? Было где-нибудь такое? Усилить меры безопасности, да! Сидеть под слежкой, надо так надо! Пусть я буду в осаде, но в своей крепости! А не где-нибудь…

Костя ткнул кулаком в стену. По телу мягко побежала волна опьянения. Шок отпускал.

— Эта хатка бобра — моя крепость! Дом. Я тут сижу и буду сидеть! Пусть приходят!

В кухне повисла тишина. Даже подросток-анархист за стеной выключил надрывного Летова.

— Страуса не пугать, пол бетонный, — вдруг пробормотал Толокошин.

Орлов фыркнул. Александр Степанович ухмыльнулся.

Через минуту оба ржали, как обкурившиеся.

— Дурацкая… Дурацкая шутка… — выдавил наконец Орлов. — Ой…

Отдышавшись, они налили еще по одной и разрезали очередной апельсин.

У Кости на душе была странная, давным-давно забытая решимость человека, сделавшего шаг в пропасть. Больше нечего бояться, юлить, избегать. Сделано. Теперь парашют или откроется, или…

— А знаешь, я глаза открываю, а вокруг молоко и апельсины скачут, — в очередной раз рассказывал Толокошину Константин. — А я думаю, чего это кровь у меня такая белая?!

Александр Степанович смеялся. Попивал коньячок и периодически бегал на кухню варить кофе. Вернувшись в очередной раз, он плюхнулся в кресло и сказал:

— А я ведь к тебе еще и по делу…

— Вот прямо сейчас? — удивился Костя.

— Боюсь, что времени нет. Ты ведь у нас государственный идеолог.

— Ну, все-таки не государственный…

— Государственный, он самый. Можешь быть уверен, ты на окладе.

— Чего? — Костя удивился. — На чем?