Но как только дошло до конкретных дел, по первому же голосованию о судьбе Митрохина, Ривазов захватил инициативу и, закусив удила, потребовал смертной казни «негодяя, силой захватившего власть в колонии и жестоко истязавшего колонистов». Последнее, впрочем, было правдой, и это очень сильно осложнило Алексею борьбу за жизнь Митрохина.

Он спорил до хрипоты и в конце концов предложил отложить решение этого вопроса до избрания «демократического суда», который впредь и будет решать судьбу провинившихся членов колонии.

Этим предложением он сам загнал себя в ловушку, потому что Ривазов с ним согласился и потребовал немедленно избрать судей. Они тут же и были избраны из сторонников Ривазова. Ни одна кандидатура, предложенная Алексеем, не прошла. Будущее решение этого суда не оставляло повода для сомнений. И все, чего удалось Алексею добиться, так это постановления об отделении заседаний суда от общего собрания. Таким образом, он отодвинул вынесение приговора Митрохину, по крайней мере, на одни сутки.

Вслед за этим Ривазов потребовал перейти к обсуждению основных, «жизненно важных» вопросов колонии.

Он полностью захватил инициативу в свои руки и теперь уже не слезал с возвышения для выступающих, взяв на себя никем не установленную роль председателя собрания. Алексей вместе с Копыловым и двумя своими сторонниками, прежде исполнявшими обязанности местных полицейских, оказались как бы не у дел. Они сидели на скамейке для почетных гостей, но Алексей подозревал, что очень скоро они окажутся на этой скамье в совершенно другой роли…

Внешность Ривазова, высокого человека с всклокоченной шевелюрой редких волос, можно было бы считать привлекательной, если бы не странная полнота, захватившая область нижней части щек и шеи, делавшая его похожим на хомяка. Он был патологически ленив и отлынивал от любых общественных работ, с готовностью участвуя лишь в распределении пайков. Огород в его коттедже был совершенно запущен, а остальное хозяйство еще кое-как держалось только за счет жены, высохшей, молчаливой женщины, ни в чем не смевшей перечить мужу.

Зато в ораторском искусстве, полностью состоявшем из набора штампов времен советской «демократии», ему не было равных, и Алексей лишь теперь начинал понимать, какую глупость совершил, предложив все вопросы решать путем голосования на общем собрании.

Но даже в этот момент он все еще не понял, что самая главная его ошибка заключалась в том, что он пришел на собрание безоружным Именно этот факт развязал Ривазову язык и руки.

Первым вопросом, который Ривазов поставил на голосование, был, естественно, вопрос о распределении.