– Что ты сделаешь с ним? – спросил он. – Ты изуродуешь его? Ты уничтожишь его красоту?

– Да, – ответил Демид. – Креста больше не будет. Я изменю его форму. Он превратится в оружие. Но святость его не уменьшится от этого. Он будет убивать врагов, неугодных твоему Богу.

– У всех нас один Бог.

– И у каждого свой... – Демид улыбнулся, и что-то похожее на доброе чувство появилось в глазах его. – Каждый из нас служит Богу по-своему. Ты пытаешься угодить Ему, заслужить прощение Его, выполняя определенные правила. Придуманные не Им. Придуманные людьми, считающими, что получили откровение от Него. А я? Я просто сражаюсь за свою жизнь. И при этом пытаюсь внушить себе, что при этом я еще делаю что-то, необходимое Ему. Создателю. Так мне легче.

– Бери. – Степан сунул Демиду крест в руку, боясь, что передумает. – Только лучше, чтобы я не видел, как ты его... Без меня все это...

– Что с тобой случилось? – Демид смотрел внимательно, цепко. – Ты переменился.

– Я получил откровение, – быстро произнес Степан. – Я разговаривал с Ним. И Он сказал мне, что ты в беде. И тебе нужно помочь. Ибо так угодно Создателю нашему. Потому что если погибнешь ты, то срок человеков закончится.

– «Он» – это кто?

– Он выглядел как куст.

– Куст?! – Демид едва сдержался, чтобы не засмеяться. – Он, случайно, не горел, твой куст? И на каком же языке говорил этот куст? На древнеарамейском?

– Он вообще не говорил. – Степан засопел, как обиженный ребенок. – Я проходил мимо него и вдруг услышал голос внутри. В голове.

«Лесной. Это был кто-то из Лесных. Но я не скажу ему об этом. Разрушение мифов больнее, чем разрушение домов».

– Степ, – сказал Демид, – не обижайся на меня. Спасибо тебе. Спасибо, что поверил.

А больше он не сказал ничего.

* * *

Демид трудился всю ночь. И весь следующий день. Возился в мастерской. Оглушительно бил молотком, визжал дрелью, звенел металлом так, что у Степана уши закладывало.

Степа и не слушал весь этот грохот. У него и так сердце грохотало в груди, словно спешило достучать свое в последние часы перед неминуемой смертью.

Встал Степа по привычке рано, в пять утра. И дел себе наметил целую кучу – лишь бы от тяжелых дум отвлечься. Да только так ничем толком и не занялся. А вместо этого неожиданно бездельно пошел слоняться по деревне, что в общем-то на него совсем похоже не было. Около ларька, что на автобусной остановке, его даже окликнули двое местных забулдыг, соображающих, где взять денег для утренней опохмелки души. Видать, решили Толян с Витькой, что оставил Степа свои непутевые попытки вести образцовое хозяйство и решил прибиться к алкогольной их братии. «Напиться, что ли?» – тоскливо подумал Степан. Но мысли о том, как мутный тяжелый напиток проползает сквозь горло и растекается по жилам, отравляя сознание, вызвали в его желудке мучительные спазмы. Закашлялся Степан, махнул рукой и побрел дальше. Добрел до совхозной конторы. Там его схватил за пуговицу Дыдыкин, местный Кулибин, в свободное от изобретательства время состоявший на должности уборщика навоза (наладчиком доильных аппаратов Дыдыкин взят не был по причине полного отсутствия способности починить что-нибудь сложнее дверной ручки), и зашептал доверительно в лицо, обдавая горячей смесью сегодня пережеванного лука и вчера выпитого одеколона: «Степ! В натуре! Только ты! Меня поймешь! Эти ведь! Быдло! Чего они понимают?! Весь мир вздрогнет!..» «Чего изобрел?» – хмуро буркнул Степа. «Ручку шариковую. Деревянную. Заправляется маслом машинным. Отработанным. Оно ж черное! Экономия чернил выходит!..» – «На сколько литров ручка-то?» – «На два!» Степан было полез по привычке в карман за пятеркой – сунуть Дыдыкину, алкашу старому, чтоб отвязался, не досаждал своими умывальниками, совмещенными со скворечниками и утюгами для разглаживания овец, но вдруг передумал, зыркнул тяжело на Дыдыкина и послал его суровыми словами. Дыдыкин застыл с открытым ртом и долго раздумывал, глядя на удаляющуюся спину Степана, что это напало сегодня на Степу, всегда безотказного по причине христианской доброты и даже слывущего на этой почве несколько сдвинутым по фазе. Степан же продолжил свой voyage по деревне, направляясь к полю. Он шел и смотрел на дома, большей частью неказистые, но все же гармоничные в крестьянской своей основательности, и на палисадники, обросшие нестрижеными вихрами смородины, на пузатые ивы, на плечистые тополя, на высокие березы. Он остановился даже у непонятного ржавого нагромождения, некогда бывшего тракторным двигателем, а теперь брошенного посреди дороги, отчего колеи объезжали его с двух сторон, образуя как бы травянистый остров. Степа задумчиво пнул его ботинком. Он прощался со всем этим.