– Это само собой, – согласился я. – А у тебя тут имеется способ заблокировать все входы и выходы из этого хозяйства. Нет-нет, только не надо врать. Я точно знаю – есть. Будь любезен, включи блокировку. Пока я только прошу. Но если ты заупрямишься…

– Включу, – он пожал плечами. – Но они тебя возьмут – не так, так этак.

– Как сказать, – не согласился я. – Даже если они ворвутся сюда, стрелять не станут. Не потому, что побоятся тебя угробить, это они уж как-нибудь переживут, но чтобы не расколошматить вот эту твою кухню. Два-три импульса попадут в пульт – и стоп, машина. Но только меня им не увидеть. Как и ты сейчас не видишь.

Произнося это, я уже действовал. Продолжая держать дистант на изготовку, левой рукой поставил оперкейс на свободный от причиндалов край пульта, извлек из чемоданчика наручники, скомандовал:

– Руки за спину! Ну?

Он повиновался, и я защелкнул браслеты, обмотав цепочку одним витком вокруг подлокотника. Оператор сказал:

– Идешь на самоубийство? Твое дело.

Я невольно похвалил его за выдержку – мысленно, конечно. Вслух же поспешил разочаровать его:

– Не дождешься.

Теперь можно стало сунуть дистант в кобуру унискафа, поболтать рукой в воздухе, расслабляя ее. Потом я извлек из кейса предмет, который до сих пор мне ни разу не пришлось пускать в ход, так что я уже стал считать его бесполезным грузом: небольшую, но весьма выразительную адскую машинку двойного действия – с таймером и радиозапалом. Поместил ее на свободное местечко под главным иконостасом приборов, контролирующих, как я уже понял раньше, наблюдая за ними, ход транспортировки в Магистрали. И сказал – на случай, если мой пленник чего-то еще не понял:

– Разнесет все вдребезги – и пульт, и тебя. Проверял много раз. Так что в любом случае уцелеть тебе или нет – зависит от меня, а не от ваших ребят там, за дверьми. Вывод сделал? Или надо тебе помочь?

Он внимательно следил за тем, как мина, словно сама собой, перемещалась над пультом. Потом ответил – и впервые в его голосе прозвучали нотки раздражения:

– Да чего ты, в конце концов, хочешь, не пойму.

– Любви, – ответил я, – никак не менее.

– Вряд ли получится. Я нормально ориентирован.

– Иди ты! – удивился я. – Вот уж не сказал бы…

Кажется, мне удалось в конце концов расшатать фундамент его невозмутимости. Он был, видно, из тех людей, что согласны скорее умереть достойно, чем жить в качестве объекта насмешек или хотя бы иронии. Я плеснул на раскаляющиеся камни еще ковшик:

– Ох, извини, я не сразу понял. Ты же импотент, я вспомнил – на такую работу других не ставят. Верно?