Что происходило вокруг него, оставалось недоступным для его зрения, поскольку кусок черной ленты на позволял даже открыть глаза. Таким образом, из необходимых для оценки обстановки чувств в его распоряжении оставался сейчас только слух – и он доносил до пострадавшего лишь негромкие звуки шагов сразу множества человек – ну, может быть, не такого уж множества, но десятка полтора людей быстро прошли мимо него – это уж точно; прошли, не обмениваясь ни словом, походка на слух казалась уверенной, определенной, и это говорило о том, что люди знают, куда идут. Охраннику, даже с несколько туманной еще головой, не составило труда понять, что это были за люди: именно те пятнадцать, содержавшихся в изоляторе уже недели две, а почему и зачем – охране это не было ведомо да и не интересовало вовсе.

Шаги последнего смолкли, когда он поравнялся с лежащим, и тогда прозвучали первые услышанные пострадавшим слова: «А с этим что?» Женский голос ответил уже как бы издалека: «В камеру и запереть». После чего охранника подхватили за плечи и под колени, подняли, пронесли немного и положили – правда, не на пол, а на койку, где было намного удобнее. Звякнул замок. Вероятно, в ближайшее время ничего страшного склеенному не грозило. Придя к такому выводу и чувствуя себя не в состоянии сколько-нибудь связно думать о будущем, нейтрализованный воин принялся размышлять о вещах более близких и конкретных, и прежде всего – о недоеденном бутерброде, оказавшемся теперь, к сожалению, между бедром и матрасом и наверняка серьезно пострадавшем. Мысль об утраченной ценности заставила лежащего даже сделать несколько судорожных движений в надежде освободиться; но ничего из этих попыток не вышло, и, как ни странно, вскоре после этого часовой ухитрился уснуть, вспомнив, вероятно, великую истину: солдат спит, а служба идет.

Что же касается тех пятнадцати человек, что действительно были, как правильно определил часовой, порученными его вниманию заложниками, то они свое освобождение восприняли не как счастливую неожиданность (как можно было бы ожидать), но как нечто естественное и заранее предусмотренное. Когда Маха, воспользовавшись изъятыми у охранника ключами, отворила дверь и вошла в комнату, ее встретили пятнадцать пар глаз, спокойно-вопросительных. Она спросила: «Тавров?» Один из пятнадцати ответил: «Я».

После чего женщина, подойдя, проговорила что-то ему на ухо; Тавров кивнул, повернулся к остальным и сказал только: «Выходим. Программа два. За лейтенантом» – и кивнул на Маху. Она повернулась и вышла, и остальные двинулись за нею в порядке, очевидно, выработанном заранее; Тавров вышел последним.