— Хорошо, — тихо поговорил Скорцени. затем, повернувшись к Петровичу, громко сказал: — Я хочу, чтобы ваши люди разыскали и собрали здесь всех оставшихся в живых ящеров. По моим сведениям, нам сдалось около двадцати штук. И еще столько же раненых. Как добыча, они представляют не меньшую ценность, чем сам город.

— Вы хотите, — холодно повторил Петрович. — Ну и что? Мы находимся в Независимом Государстве Хорватия, а не в Германии. Здесь отдаю приказы я, а не вы. Что вы станете делать, если я скажу «нет»?

— Застрелю вас, — ответил Скорцени. — А если вы думаете, что я не смогу уложить вас вместе с вашим дружком весельчаком… — он ткнул пальцем в хорвата, который собирался убить ящера — …прежде чем вы, ребятишки, меня достанете… Давайте, посмотрим, что у вас получится.

Петрович трусостью не отличался. В противном случае он никогда не бросился бы в самую гущу сражения, которое только что закончилось. Скорцени стоял совершенно спокойно, дожидаясь, что он станет делать. Егер изо всех сил старался сделать вид, что чувствует себя так же уверенно, как и эсэсовец. Равняться с ним в отваге он даже и не пытался.

После затянувшегося молчания Петрович прорычал приказ на своем родном языке. Кто-то из его людей запротестовал, Петрович принялся яростно его поносить. Егер не слишком хорошо знал местное наречие, но смысл сказанного был и так ясен.

Хорваты разошлись, а потом начали приводить пленных ящеров — сначала самцов, сдавшихся, когда сражение подошло к концу, а за ними на самодельных носилках принесли перевязанных раненых, которым пришлось покинуть поле боя. Их стоны боли неприятно напоминали человеческие.

— Я совсем не был уверен, что у тебя получится, — шепнул Егер Скорцени.

— Главное, чтобы разговор перешел на личности, — так же шепотом ответил Скорцени. — Эти ублюдки все воспринимают очень лично. Я просто сыграл с ними в их игру. И победил. — Он хитро улыбнулся. — Снова.

* * *

— Я знал, что обязательно попаду в Москву, — сказал Георг Шульц, — но не представлял, что именно так — я в нее отступаю.

— Не смешно.

Людмила Горбунова откусила кусок черного хлеба. Кто-то протянул ей стакан эрзац-чая. Она быстро его выпила. Ей тут же подали миску щей. Людмила мгновенно проглотила и суп. Пока она восстанавливала силы, техники осматривали ее самолет, заливали горючее, загружали бомбы и боеприпасы.

— А я и не говорил, что смешно, — заявил немец.

Было видно, что он смертельно устал, светлая кожа посерела, под глазами черные тени, волосы и борода растрепаны, грязь на лице и одежде — сейчас никто не мылся.