Сергей Сергеевич снова заговорил, ему тяжело давалось каждое слово:

— Я знаю, вам страшно, что не вернетесь. Понимаю, это неоправданный риск, действительно, двое — это уже группа, и оценивается она по общим совместным параметрам. Но я растерян и не знаю, что делать. Я могу пойти. Знаю, что это не поможет, но просто для того, чтобы вы поняли — Настя для меня дороже жизни. — Он попытался встать, но снова тяжело опустился на каменистую почву. Лицо его еще больше побледнело. — Сейчас, посижу немного, валидол подействует, и я пойду. Но только все равно прошу, спасите мою дочь. У меня совсем нет шансов, я погибну там, а вас лабиринт принял…

Он наконец заплакал. По-настоящему. Крупные мутные слезы покатились по худому небритому лицу. Его страх и боль нашли выход…

Я повернулся и пошел вниз. Молча, не произнеся ни слова. Не хотелось говорить, не было никакого желания, да и нечего было. Внутри меня после его слов возникло странное чувство, стало вдруг все равно — что жить, что умереть. В голове что-то отключилось, спускался, ни о чем не думая.

Что-то умерло во мне — наверное, желание жить, все стало неважным, кроме огромного горя, которое переживал большой, умный и очень сильный человек, именно в этот момент он терял все, что у него было, причем всего этого оказалось очень немного. А у меня же вообще не было ничего. Все, что имел, уже потерял.

Настя — хорошая девушка, и я испытываю к ней то, что не чувствовал никогда, но умирать ради нее не собираюсь. Правда, это было раньше, пару мгновений назад. А вот сейчас понял, что не будет ее — и я тоже умру. Не физически, как-то иначе: мир потеряет свои краски, станет серым, унылым, больным, а я буду жить так, словно провожу свою жизнь в морге среди мертвецов.

Можно ли жить без радости? А без счастья? А без надежды?

Конечно, даже малейшего шанса на то, что смогу пройти дальше, у меня не было, спасти девушку — тоже. Я мог только умереть рядом с ней, за этим сейчас и шел.

Не знаю, что со мной произошло, никогда до этого так не было больно, а тут горе накатило так, что не мог вздохнуть полной грудью. Сердце словно рвалось на части.

Теперь мне стало понятно, что такое разрыв сердца. Если не смогу его успокоить, то точно разорвется оно на две половины, и я умру.

Вниз спустился довольно быстро, причем чем дальше отходил от профессора, тем легче мне становилось. Горе понемногу отпускало, у самого лабиринта даже стал задумываться над тем, что меня сюда привело — не желание ли покончить жизнь самоубийством? Действие всегда успокаивает, даже самое глупое…