– Надо искать русских партизан, – сказал сержант. – Иначе пропадем, и все будет без смысла.

– Я могу пойти, – предложил Райан.

Сержант отмахнулся:

– Или просто никого не найдешь – или мы тебя никогда больше не увидим. С одиночкой в этой форме церемониться не станут, а в лучшем случае – не расскажут ничего.

– Но мы не можем сидеть тут вечно, сэр, – заметил сержант. – Как бы то ни было, но дети хотят есть, да и мы не слишком сыты.

Кроме того, подумал Халлорхан, глядя в огонь, ты молчишь еще об одном, о чем очень хочешь сказать: что нам делать вообще? Что делать, если русские проиграют? И не можешь не думать: не противоестественно ли это – желать поражения своей стране?

Или, наверное, нет. Вряд ли ты спрашиваешь себя об этом, сержант, это отвлеченный вопрос, а ты не любишь и не понимаешь «жидовских умствований». Это уже твой вопрос, майор Эд Халлорхан. Это тебя мучает эта мысль. Сто лет назад к твоей семье пришли бы и сказали, что ваш муж и отец – изменник и предатель. Сейчас не придут и не скажут, сейчас это замаскируют словами о том, что ты пропал без вести. Пожалуй, это легче будет перенести и жене, и сыну… а дочка пока еще ничего и не понимает толком. Но ты-то – ты-то жив, ты сидишь в русском лесу у ночного костра и думаешь, думаешь, думаешь… о том, кто ты – предатель или спаситель? И как это можно сопоставить? Не предать – и смотреть, как детей, так похожих на твоих собственных, увозят на гибель? Потакать тому, против чего как раз и восставала душа офицера? Или спасти этих детей, у которых такие же наивные и испуганные глаза, как у любых детей на свете – и стать предателем? Все просто у сержанта Гриерсона. Он простой человек, он со своих уличных университетов усвоил, что подло поднимать руку на младшего. Просто у Райана – он молодой и не умеет различать оттенков и полутеней, в которых прячется это слово: ПРЕДАТЕЛЬ. Ты не боишься вернуться домой и увидеть, как твой сын – твой Джесс, у которого упрямые губы и складочка между светлых бровей – встретит тебя на крыльце с подаренным тобой же ружьем, которым он так гордился – своей собственной четырестадесяткой? Ведь это ты его учил, майор Халлорхан, что страшнее предательства лишь богохульство!

Что тогда? Как передать пятнадцатилетнему мальчику ощущения почти сорокалетнего мужчины, который увидел, как грузят в самолет с дорогим, родным флагом на киле детишек, утешая и заманивая их ласковыми словами на ломаном русском – чтобы не шумели и не разбегались? Знать – зачем их грузят. Стоять – с оружием и этим страшным знанием – совсем рядом. И не защитить. И мучиться этими мыслями даже сейчас, когда вроде бы все сделал правильно, – что тогда не спас.