Люди в балахонах вещали что-то толпе, и на нас никто не обращал пока внимания. Кроме охранников, разумеется.

— Анша, — пробормотал я. — Что это…

И тут я увидел ее лицо. Есть некоторые вещи, которые я хотел бы забыть, и лицо Анши над неиствующей толпой, нечеткое в дымном воздухе зала, всегда будет стоять первым в этом списке.

— Ритуальная чаша, — сказала Анша медленно.

Она наконец тоже поняла, к кому мы попали в лапы.

— А что-нибудь еще ты можешь сказать?

Тут профессионализм взял верх, и Анша добавила тем голосом, которым разговаривала с ребятишками в экскурсионном зале:

— Очевидно, именно ее копии мы находим в могильниках Вельчера. Самая древняя копия датируется…

Я легонько дернул ее за руку.

— Что им нужно? — спросил я. — Наполнить ее?

В таком случае я уже знал, что с нами будет. Смерть от кровотечения — слишком долгая, чтобы быть приятной.

— Нет, — сказала Анша. — Она уже полна.

Ногу прострелило такой болью, что я чуть не упал и оперся на охранника, который грубо оттолкнул меня. С нас сняли наручники. Аншу повели к чаше первой. В зале стало очень тихо. Человек в балахоне — я раньше думал, что такую форму здесь носят офицеры, но ее, видимо, носили и жрецы, — взял Аншу за плечи и подтолкнул к чаше.

— Смотри, — сказал он на древнем вельчеди. — Но ты не увидишь, никто уже не может увидеть. А ведь были и те, кто мог пить из Чаши. Но кости их рассыпались в прах, и поэтому мы здесь. И мы живы. И ты нужна нам, чтобы защитить нас.

Это, видимо, была ритуальная формула. Никогда мне еще так сильно не хотелось жить, как в тот момент. Это не были мысли или слова; это было слепое желание, от которого бешено и бесполезно стучало сердце и подергивались от напряжения руки. В ноге снова провернулся раскаленный прут, и я чуть не закричал.

Анша не хотела смотреть, но пока первый жрец крепко держал ее за плечи, второй обхватил ее голову и наклонил над Чашей. Анша жалобно вскрикнула. Я увидел, что тело ее обмякло. Но жрецы не дали ей Упасть. Они подержали ее над Чашей какое-то время. Люди в зале начали петь. Это было что-то очень старое, про клыки, на которых не просыхает кровь, про бесконечность выбора и развилок на пути и про то, что путь всегда один. Я думаю, не все из них понимали смысл слов, которые произносили. Аншу бережно взял на руки один из жрецов, выделявшийся своим крепким телосложением, и торжественно вынес из зала.

«Пары, — подумал я. — Какой-то яд налит туда, и его пары… Если задержать дыхание, может быть… Я хочу жить, жить…»

Почему-то — наверное, из-за песни, в которой окровавленные клыки шли рефреном, — я вспомнил о статуе слоноголового воина, которую так любил. Меня как раз повели к чаше, точнее, потащили под руки — боль просто хлынула из ноги, как горячая вода из прорвавшегося крана, и, клокоча, заполняла мое тело. Живот скрутило, а потом горячим варом обдало сердце.