— Да вы ничего не теряете, — заговорил Ташевский просительно. — Я вас не собираюсь обманывать. На вашей стороне власть. Вы можете объявить меня в розыск, и тогда мне…

— «Табуретка», — подсказал Атутин.

— Да, «табуретка». Вы думаете, я не понимаю, отчего этот сыр-бор? Не знаю, куда деваются такие, как Рейнгольд, почему случаются несчастные случаи с такими, как Баскаков или Веншин? Я прекрасно понимаю, что такое нефтяные акции и сколько они сейчас стоят. И сколько будут стоить потом. Нас, альтернативщиков, давят, как крыс. Вашими руками душат. Законами душат. Зачем мне вас обманывать?

— Обманывать незачем, — опять согласился Семен. — Хотя есть еще один вариант. Сейчас я вкачаю в тебя кубика три «ацетона». Твой язык станет мягким-мягким. И ты все объяснишь мне сегодня, без всякой почты.

Ташевский заметно побледнел.

— Как видишь, дружок, выхода у тебя нет, — сказал Семен и полез во внутренний карман.

— Не надо уколов, — севшим голосом сказал Ташевский. — Помогите мне встать.

Инструктаж со связанными руками занял минут пятнадцать.

— Все тривиально, — подытожил Семен, он был слегка разочарован.

Ташевский виновато и жалко улыбнулся:

— Да, тривиально… Я вашего товарища… не нарочно… Вы меня простите, если можете.

— Бог простит, — отрезал Атутин — А ну повернитесь спиной.

Ташевский послушно повернулся. Семен снял с него липучки.

— А теперь отойдите на четыре шага назад!

Ташевский так же послушно отошел и стал грустно наблюдать, как Атутин упаковывает прототип в черный пластиковый мешок. Когда Атутин шагнул к двери, он сказал:

— Прощайте и простите.

— И вы прощайте, — сказал Семен и, быстро подняв руку, выстрелил навскидку.

Ташевский упал навзничь. Семен поставил упакованный прибор на стол и подошел взглянуть на труп.

— Надо же, — пробормотал он, — точно в лобешник.

Семен задержался ровно на пять минут, стирая запись с личных диктофонов своего и Колькиного. Потом он ушел к вертолету, неся под мышкой вещь, значения которой еще не оценил и даже не понял.