Я поскакал вверх по лесенкам. Брат Гарк увидал, что кто-то убегает, и прыгнул. Ох, ешкин медь, красиво прыгнул, я такого прежде не видал. Под весом обезьяна лесенки заскрипели, загнулись, шкворни повылазили из стен. Мы успели зацепиться наверху, на площадке под самой балкой, когда лестница вся, восемь пролетов, ешкин медь, сложилась ему на голову.

— Славка, надо за пушками вернуться! — Голова на карачках стоял, золу сплевывал, но про дело не забывал.

— Ой, мамочки, как теперь отсюда слезем? — разнылась Иголка. Удивился я маленько, никогда моя девка прежде не скулила.

Площадка под нами тоже качалась, вокруг гроздьями висели птичьи гнезда, дверь на крышу кто-то давно оторвал. Дурень Сто шестой свое оружие потерял, подобрал убогий обрез папаши и стал по нам стрелять. Вояки вообще стреляют лучше любого нашего патрульного, говорят, у них прицел в башке спрятан, им и учиться не нужно. Но из корявого папашкиного обреза с трех шагов и в медведя не попасть. Зато Сто шестой попал в жопу брату Гарку.

— На крышу, быстрее, вылазим отсюда!

— Там выхода нет! — уперлась Иголка, но я ее уже выпихнул. И рыжего выпихнул. Обоих только слегка задело, гвоздями, огрызками стальными, всякой дрянью, из которой нео шрапнель мастерили. Мне будто штук шесть ос в спину воткнулись, ясное дело — больно. Потом Иголка из меня эту пакость крючьями выдирала.

Новейший Гарк ворочался под грудой железяк, заливал кровищей пол. Потом встал, обернулся и откусил Сто шестому руку. Красиво получилось, ага. Маленько промахнулся обезьян, хотел голову отхватить, но кио ведь шустрые. Ну чо, отпрыгнул Сто шестой взад и плюнул огнем. Ох, ешкин медь, славненько как плюнул! Обезьяну прямо в морду угодил, левую сторону аккуратно так прожарил. Больно, видать, давно я таких воплей не слыхал. Последние вороны и мыши, что еще под крышей хоронились, с криками наружу повылетали.

Сто шестой еще маленько посражался, но с одной левой не навоюешь. Красавец Гарк добил кио, задрал уцелевший глаз и полез к нам по стене. Он всаживал здоровые когти в щели, подтягивался и клацал зубьями. Правый глаз у него зажарился, морда в комок слиплась, стала видна вся челюсть сбоку, где зубья сходятся.

— Славка, почему он не сдохнет? Почему он не сдохнет? Он же весь дырявый!

— Слава, что ты там застрял? Мальчишки, тут можно спуститься, если сделать веревку!

Я стоял на узкой площадке и думал, чо делать-то. Новейший обезьян все лез и лез, а стена под ним становилась бурой от крови, но дырки в груди и на лапах маленько затянулись. Тем временем Тырр внизу помер и Сто второй под ним — тоже. Так и сдох, не вынув штыки из-под ребер обезьяна. А Поля смерти, что загораживало ход в соседний цех, отсюда сверху почти не было видно, такое уж у них хитрое свойство в темноте. Много наших так сгинули, ага, не знали раньше, что эта пакость может внутрь заводов заползать.