— А ему это выгодно?

— Хм… А у вас не существует принципов неприкосновенности высших государственных чинов?

— Есть такое, почему же.

— Да, вижу. Но у вас она, как я замечаю, полная. Неразумно. Слишком широкое поле для злоупотреблений. А в Мониле высшая чиновничья неприкосновенность от века связана с исполнением основных обязанностей. Докажи, что осуществлял действие в рамках служебного долга, и по реальной оценке риск был оправдан, но не повезло — тогда отмажешься. А у этого куриала — ещё и хорошие, авторитетные свидетели. И ситуация для Мониля безвыходная. Подобный расклад спишет что угодно.

— Но строго в рамках служебного долга.

— Угу… Внимательней под ноги смотри.

— Какая заботливая! — Я с маху перескочил через глубокую расщелину в дорожном бетоне, который на самом деле бетоном не был.

— Меня устраивают оба варианта — и если ты преуспеешь и займёшь высокое положение в Мониле, и если не сладишь, ошмётками энергий провалишься в демонический мир, и я вернусь в руки к кому-нибудь из властных демонов. Но для этого надо довести тебя до зева в целости и сохранности.

— Сука.

— Симпатия вполне взаимная. Хочешь, расскажу, что бы я с удовольствием сделала с тобой, если б вдруг обрела свободу воли, тело и свою прежнюю власть?

— Я тебе тоже много что могу рассказать. Но не время, товарищ, чужая родина в опасности. Сосредоточься, дрянь такая. У тебя куча работы.

Она хохотала так самодовольно, будто всё-таки отыскала верный способ подчинить меня себе. Но я ощущал растерянность моей спутницы, такую яркую и безупречно-ясную, будто держал её, овеществлённую, на ладони. Сейчас как никогда она напоминала мне обычную человеческую девчонку, поссорившуюся с любимым и не знающую, что делать с бешено сражающимися в её душе гордостью и страстью. Её жалко, очень хочется прижать, приголубить, успокоить. Её попытки держать лицо никого не могут обмануть. Плохо бедняжке, душа держится из последних сил. Что же с тобой, моя злоязычная демоница? Что за страх гложет тебя?

Смех оборвался так же резко, как зазвучал. Айн угрюмо замолчала, замкнулась в себе, и я потерял прежнее отчётливое ощущение её растерянности. Но и так сойдёт. И мне хорошо — жалость освободила меня от вспыхнувшей было ненависти. А на последнюю сейчас нет времени, слишком уж много внимания она отбирает.

Мне нужно было пройти добрый километр длинной аллеей меж заводских построек. Она, опушенная давно давшими дуба деревьями и осколками истощённой травы, чёрной, будто нефтью залитой, сперва казалась вполне безопасной. Я перемахнул первую расщелину, потом вторую, а у третьей остановился в растерянности. Тут метра три будет в самом узком месте, стены ущелья не отвесные, но выбраться с самой верхней «ступени» едва ли будет возможно. К тому же грунт наверняка сыпучий, это ж не камень. Могу просто съехать вниз.