Все это заняло некоторое время. Только после полуночи я добрался из Контревэйла до полевого штаба сил Северного раздела. Мое удостоверение журналиста позволило мне проникнуть в расположение штаба, где было необычно пусто даже для ночного времени. Но когда я наконец притормозил у нужного здания, я был удивлен, заметив множество аэрокаров, припаркованных на офицерской стоянке.

И снова мой пропуск позволил мне беспрепятственно пройти мимо молчаливого, одетого во все черное охранника в приемную, разделенную надвое огромной перегородкой. Сквозь высокие прозрачные стены позади меня в свете ночных фонарей была видна стоянка. По другую сторону перегородки за столиком сидел только один человек. Им оказался капрал, на вид не старше меня, но уже с загрубелым лицом, на котором навсегда застыли следы угрюмой и безжалостной самодисциплины, характерной для многих из этих людей.

Он встал из-за стола и подошел к перегородке; я тоже приблизился к ней.

— Я журналист из Межзвездной службы новостей, — начал я, — Я ищу…

— Твои бумаги!

Голос его был резок и гнусав. Черные глаза буквально впились в меня. Угрюмое презрение, если не открытая ненависть, подобно искре, передалось от него ко мне, когда он протянул руку за документами, — и подобно льву, разбуженному от сна ревом врага, моя собственная ненависть инстинктивно рванулась к нему, даже не позволив мне хладнокровно оценить ситуацию.

Это был один из тех обитателей Гармонии или Ассоциации, которые избегали любых мирских удовольствий, будь то мягкая постель или полный желудок, к своей жизни относились как к испытанию, прелюдии к будущей жизни, доступной лишь тем, кто хранит настоящую веру, — и считали себя избранниками Господа.

Для этого человека не имело значения, что он всего лишь писарь, маленький чиновник — один среди тысяч ему подобных, а я — один из всего нескольких сотен журналистов, на все шестнадцать населенных миров, и человек образованный. Для него не имело значения, что я как стажер Гильдии могу свободно говорить с правителями планет. Все это ровным счетом ничего не значило, потому что он был одним из избранников Господа, а я вообще не принадлежал к его церкви. И поэтому он смотрел на меня как император на пса, которого он мог пинком в любую минуту отбросить со своего пути.

Я тоже пристально посмотрел на него. Есть возможность противостоять любому психологическому удару, наносимому намеренно. Кто мог знать это лучше меня? Высокомерие — далеко не лучшая человеческая черта. И я знал, как противостоять ей. Лучшее средство справиться с ней — смех. Но теперь, когда я смотрел на этого капрала, я не мог рассмеяться — и по весьма простой причине. Хоть он и был наполовину безумен, узколоб и ограничен, все-таки он скорее хладнокровно позволил бы сжечь себя на костре, чем предать свою веру. В то время как Я не смог бы, наверное, продержать свой палец в пламени спички хотя бы минуту, чтобы отстоять свои убеждения.