— Знаю. За это вам уже принесены извинения. Послушайте меня, журналист. — Его тонкие губы неожиданно изогнулись в слабом подобии иронической усмешки, — Вы — не избранник Господа Нашего.

— Нет, — произнес я.

— У тех, кто следует слову Господню, быть может, есть причина думать, что они действуют из веры во что-то большее, чем их собственные эгоистические интересы. Но те, кто не несет в себе света Божьего, — как они могут верить во что-то иное, кроме самих себя?

Лишь змеящаяся на его тонких губах усмешка опровергала его же собственные слова.

Я бросил на него возмущенный взгляд:

— Вы насмехаетесь над моим журналистским кодексом только потому, что он не ваш собственный!

Моя вспышка никак не подействовала на него.

— Господь не выбрал бы дурака в качестве старейшего Совета наших церквей, — произнес он и, повернувшись, снова обогнул стол, чтобы усесться в свое кресло. — Вы должны были подумать об этом, прежде чем прибыли на Гармонию, Но так или иначе, теперь вы это знаете.

Я уставился на него, почти ослепленный внезапным озарением. Да, теперь я знал — он сам, этими своими словами, отдал себя в мои руки.

Я боялся, что у него не окажется ни одной слабости, которую я мог бы использовать. И это было правдой — он не имел обычных слабостей, зато ему была присуща одна необычная. Единственная его слабая черта стала самой сильной, и именно это позволило ему стать правителем и лидером нации. Черта эта заключалась в том, что он вынужден был стать фанатиком — фанатиком в самой крайней степени. Но кроме этого, он еще обладал способностью не проявлять фанатизм при общении с правителями других миров — как союзниками, так и противниками. И именно это он только что признал.

В отличие от своих единоверцев он не воспринимал все только в черном или только в белом цвете — ему были доступны и полутона. Короче, он мог действовать как политик, выбирая определенную линию поведения. И именно как с политиком я мог иметь с ним дело.

И соответственно, привести его к политической ошибке.

Я обессиленно откинулся на спинку стула. Напряжение спало, и его глаза снова пристально смотрели на меня. Я вздохнул.

— Вы правы, — произнес я устало и поднялся. — Но, пожалуй, теперь это не имеет значения. Думаю, мне пора…

— Пора? — Его голос хлестнул, словно винтовочный выстрел, сразу остановив меня, — Разве я сказал, что интервью закончено? Сядьте!

Я тут же торопливо сел, стараясь выглядеть немного испуганным, и, кажется, преуспел в этом. Хотя мне удалось раскусить его, я все еще находился в клетке, где львом по-прежнему считался он.