Время от времени меня вызывали к старейшему Брайту. Беседы наши были довольно непродолжительны, и он практически ни разу не вспоминал о том, что мы собирались сотрудничать. Словно чего-то ждал. И наконец я понял, чего именно он ждал. Он приставил ко мне Джэймтона, чтобы проверить меня. И ждал момента, когда сполна сможет использовать честолюбивого журналиста, который предложил ему приукрасить облик его народа в глазах общественности.

Как только я это понял, я успокоился, видя, как встреча за встречей, день за днем Брайт все ближе подходит к тому, что мне было нужно. Он стал более откровенен в беседах со мной и задавал все больше и больше вопросов.

— А о чем они вообще любят читать на этих других мирах, а, журналист? — спросил он однажды. — Что их больше всего интересует?

— Герои, конечно, — ответил я так же легко, как он задал вопрос. — Вот почему хороший материал для прессы представляют собой дорсайцы и до определенной степени — экзоты. — Тень, которая могла быть, а могла и не быть намеренной, промелькнула по его лицу при упоминании об экзотах.

— Безбожники, — пробормотал он. И все. А днем позже он снова вернулся к теме героизма.

— А что делает их героями в глазах общественности?

— Обычно, — ответил я, — победа над каким-нибудь уже зарекомендовавшим себя сильным человеком, как злодеем, так и героем, — По его лицу я понял, что он согласен со мной. И тогда решил рискнуть. — К примеру, если бы войска Квакерских миров смогли лицом к лицу встретиться с равным числом дорсайцев и победить их…

Выражение его лица немедленно изменилось. Секунду или две Брайт смотрел на меня, разинув рот. Затем взгляд его стал подобен расплавленной лаве, льющейся из жерла вулкана.

— Вы что — за дурака меня принимаете? — резко бросил он. Но вскоре гнев сменился любопытством. — Или, может, вы сами — дурак?

Брайт окинул меня долгим, пристальным взглядом и наконец кивнул головой.

— Да, — произнес он, словно про себя, — Именно так. Этот человек — дурак. Дурак, рожденный на Земле.

Старейший отвернулся, и интервью закончилось.

Я не обратил внимания на то, что он обозвал меня дураком. Пожалуй, это служило еще большей страховкой в преддверии того момента, когда я сделаю свой ход, чтобы обмануть его. Но, клянусь жизнью, я не мог понять, что вызвало столь необычную реакцию. И это беспокоило меня. Не могло же мое предположение насчет дорсайцев быть столь пророческим? Меня подмывало спросить об этом Джэймтона, но здравый смысл удержал меня от этого шага.

И вот пришел день, когда Брайт наконец собрался задать мне вопрос, который рано или поздно должен был задать.