Он видел, как Ян быстро пересек застеленный мягким ковром холл, вошел в лифт и поднялся на восьмидесятый этаж. Там он оказался перед дверью из толстого стекла, ведущей в секцию отеля для постоянных обитателей. Он поднес записку Кенебака к экрану дежурного так, чтобы можно было разобрать написанное, и только после этого дверь с тяжелым вздохом распахнулась, впуская его. Он двинулся дальше, дошел до следующего лифта и поднялся еще на тринадцать этажей. Перед ним распахнулись створки черных дверей, и он шагнул в небольшой холл, где его сразу обступили трое людей.

Все трое были весьма внушительными — один из них с худым длинным лицом выглядел даже крупнее Яна, и выражение их лиц не предвещало ничего хорошего. Тайберн, наблюдая за происходящим с помощью камеры, накануне вмонтированной в потолок холла, сразу узнал эту троицу по фотографиям из полицейских архивов. Это были наемные убийцы, вызванные Кенебаком сразу же, как только он узнал о предстоящем прибытии Яна, — вооруженные, безжалостные и готовые, не задумываясь, спустить курок — одним словом, бешеные псы преступного мира. Сразу оказавшись в их окружении, Ян застыл в полной неподвижности. После этого в холле все как-то странно замерло.

Громилы явно пребывали в нерешительности. Они собирались обыскать Яна, понял Тайберн, и в ходе обыска, возможно, спровоцировать его. Но что-то их остановило, словно в атмосфере холла произошла какая-то внезапная перемена. Тайберн, даже просто наблюдая за ними издалека, как и они, почувствовал ее, но сначала не понял, в чем дело. Потом его осенило.

Все дело было в Яне — в том, как он стоял. Он, понял Тайберн, просто… ждал. С тем же терпеливым безразличием, которое Тайберн заметил в нем еще тогда, во время беседы в космопорте. За какую-то долю секунды, едва успев шагнуть в холл, он обнаружил присутствие там этих людей, оценил их и остановился. Теперь уже ждал он, чтобы первый ход сделал кто-нибудь из них.

Тайберну и тем троим, что окружали Яна, вдруг стало абсолютно ясно, что первому, кто дотронется до Яна, первым же придется испытать на себе силу рук дорсайского солдата — а это означало верную смерть.

Впервые в жизни Тайберн понял, какое воздействие оказывает на людей воин-дорсаец, причем безмолвно. Может, трое, окружавшие Яна, и были бешеными псами, но Ян в таком случае был волком. Теперь Тайберн понял, в чем разница. Псы — даже бешеные псы — дерутся, но побежденный пес, если может, старается удрать. Волк же никогда не бежит с поля боя. И побеждает во всех схватках, кроме одной — той, в которой он гибнет.