Впрочем, Эдит хорошо готовила кофе. И белье всегда было по-настоящему чистым, не то что теперь.

Толкиен кожей чувствовал, что рубашку пора менять. Или это ему теперь надо чаше брать ванну? В последнее время он стал ощущать в своем дыхании неприятную примесь — кисловатый запашок больных внутренностей. Н-да, это старость. Странное время: ничего не хочется, только длиться и длиться, как вода в реке. Жить. И все. Ну, или почти все. Есть еще некоторые вещи, которые…

Все, хватит, об этом не надо думать. Закругляемся с вводной частью.

«…Сочетание индоевропейского ne и а в староанглийском дало наречие na, «никогда». Вместе с существительным wight, «существо», оно породило слово nawiht со значением «ничего», которое перешло в noht и развилось в форму постглагольного отрицания, not».

Профессор усмехнулся: в книге он воскресил давно умершее wight, использовав его для именования нежити, живущей в курганах, barrow-wight. Красивое, весомое слово, достойное Оксфордского словаря.

Профессор вновь занес перо над бумагой — и тут незапертая дверь распахнулась настежь. В комнату ворвался вихрь, пронесся над письменным столом, разворошил рукописи. Жалобно звякнула бронзовая линейка.

На пороге стояла босая, насквозь промокшая девушка в узеньких шортиках и закатанной на животе майке с надписью: «Who killed Bamby?» У ее ног лежала огромная бесформенная сумка.

— Я промокла, — заявила девушка совершенно будничным голосом. Вошла. Осмотрелась. Подобрала сумку, бросила у порога.

— Дверь только закройте, — проворчал профессор.

Девушка с шумом захлопнула за собой дверь.

— У вас тут миленько, но тесно, — сообщила она, пытаясь отклеить от щеки мокрую прядь цвета воронова крыла. — Можно, я сниму майку? Ненавижу мокрое.