Несмотря на то, что команды операторов «Голоса Дракона» толпились всюду, их начальник еще не соизволил появиться. Что казалось странным. Шеф пропаганды жил по своему личному распорядку и никого не слушал; пунктуальность не входила в число его добродетелей. И все же, насколько было известно Теодору, Мигаки редко опаздывал на представление, которое можно заснять на голокамеры, чтобы впоследствии на основе документального материала создать величественный шедевр, затмевающий действительное событие.

Отсутствие шефа «Голоса Дракона» вызывало гораздо меньше вопросов. К плохому здоровью Индрахара добавилось его неприятие политики сближения с Федеративным Содружеством, так что в последнее время «Сама Улыбка» предпочитал не появляться на людях.

Следом за роботами милиции прошло подразделение обычной гусеничной бронетехники. Два миллиона восторженных лиц следили за мощными боевыми машинами и одним человеком, который, несмотря на годы, сохранил стройную осанку… и повелевал всем этим.

Еще несколько миллионов зевак столпилось вдоль улиц имперской столицы, по которым проходила на парад техника; миллиарды в тысячах миров обитаемой Вселенной наблюдали за происходящим на голоэкранах.

Контрастирующая с парком Единства, засаженным березами и величественными секвойями, растущими вокруг пруда Мира, площадь Единства представляла собой бетонный квадрат километр на километр. Она предназначалась для того, чтобы принимать многолюдные шествия и церемонии, имеющие целью сплотить дух коллективизма у граждан Синдиката, вселить ужас в сердца врагов Дракона и — как подозревал Теодор — удовлетворить ненасытную манию величия, неотъемлемую часть фамильной черты Курита.

Для того чтобы устоять перед подобной лавиной низкопоклонства, требовалась гораздо большая сила воли, чем та, благодаря которой можно повести робота в бой против значительно превосходящих сил противника.

Несмотря на кошмарные сны и страхи, что он становится жертвой эпидемии безумства, похоже, свирепствующей во всех правящих Домах Внутренней Сферы, Теодор Курита, как это ни странно, не страдал манией величия. Он не получал удовлетворения от сознания того, что в его руках жизнь миллиардов подданных, — для него это было лишь тяжким бременем ответственности за судьбы людей, которых он должен вести к спокойствию и благополучию сквозь бурные и страшные времена. Что касается поклонения, исходившего от ликующей толпы и накатывающегося на него волнами, более осязаемыми, чем жалящие лучи солнца, то у Теодора от смущения мурашки по коже бежали.