— У тебя есть какие-нибудь карты? — осведомился Маккензи.

— Карты? — Старик, неохотно опустив газету, уставился на Маккензи. — Карты дорог?

— Дорожная карта Калифорнии у меня уже есть. Нет ли у тебя каких-нибудь этих — ну, контурных, геологоразведочных атласов, чего-нибудь вроде? — Он понимал, что стреляет наудачу, но ведь скопидомство старика могло распространяться и на карты.

Старик покачал головой.

— Я в таком бизнесе ничегошеньки не смыслю. Понятно, у меня есть своя карта, вон там, на стене, — он указал на несколько пришпиленных листков с картой Соединенных Штатов, вырезанной, видно, из учебника и утыканной разноцветными булавками. — По ней можно проследить распространение Чумы, бунты — ну, в общем, всю эту катавасию с падением. — Старик горделиво повел рукой. — Только тебе от нее никакого толку, даже если б я и решил с ней расстаться.

Он прошелся взглядом по рюкзаку Маккензи, по винтовке, револьверу на поясе.

— В путь-дорогу? Женка довела? — Старик хихикнул. — Что-нибудь еще? Есть патроны двадцать второго калибра, довольно хорошие.

Кое-что Маккензи было действительно надо, патроны тоже бы пригодились, но находиться здесь ему вдруг стало невыносимо тошно — удушливая вонь комнаты, пожелтевшие страницы газет и этот старик, чахнувший над мертвым, мертвее мертвого прошлым… Маккензи поднял с прилавка винтовку.

— Ты — гадкий упырь! — сообщил он старику. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты — упырь?

Изрезанное морщинами обрюзгшее лицо старикана побагровело. До Маккензи как-то разом дошло, что старик действительно напоминает грифа!

— Как можно говорить такое! — заверещал он вслед Маккензи, уже выходившему за порог. — Такое! Это же история! Все не мог уняться он, несмотря на то, что Маккензи Уже и след простыл.

Когда Маккензи вышел из поселка, было уже изрядно за полдень, а прошел он, по собственным подсчетам, не больше семи-восьми миль, продвигаясь ровно, без спешки, по старой, в трещинах и колдобинах бетонке, ведущей примерно на юго-запад в сторону центральных долин. Особой причины оставлять горы Сьерры у Маккензи не было, и направление, по сути, сменить не поздно: до отрогов еще далеко. Он просто двинулся вперед наобум и, можно сказать, плыл по течению, без цели даже мысли о ней; на душе — невесомость, такая, словно он снова в космосе.

Под конец дня на мушку попался кролик, причем как нельзя удачно — Маккензи прицелился, но, помедлив, опустил винтовку, не чувствуя в себе желания вновь пускать сегодня в ход оружие. Вместо этого он вытащил полоску сушеного мяса (лосятина, сам коптил на огороде прошлой осенью) и стал медленно жевать на ходу, не ощущая особого голода.