Именно это чувство он испытал, когда перед ним, прямо из воздуха, возник светящийся силуэт с золотистым нимбом вокруг головы. Какая-то постоянно действующая часть подсознания сразу активизировалась и впрыснула в мозг что-то ядовито-язвительное, мерзко пахнущее цинизмом и растлением духа.

— Так чернорясые все же правы и ангелы иногда являются смертным? — презрительно кривя губы, проговорил он.

Светящееся существо чуть шире открыло глаза, и голубое сияние заструилось разумной речью. Картина за картиной замелькали образы, окрашенные поразительными по своей остроте чувствами.

Профессор вздрогнул, увидев свою мать, тихую женщину, скончавшуюся еще до войны. Она неуверенно улыбалась, молитвенно сложив руки на высушенной горем груди. За ее спиной ощущалось присутствие всех матерей, чьи сыновья трудились над Проектом. Их было много, и они просили его. Он хотел было прислушаться к их мыслям, но привычное раздражение вспыхнуло в нем, и мать сжалась, как тысячи раз прежде, когда пыталась вот так же поговорить с сыном и наталкивалась на ледяные глаза за ледяными стеклами очков.

Потом был маленький мальчик. Белокурые волосы обрамляли его светлое лицо. Он был красив, гораздо красивее Профессора, хотя родился на два года позже. Его красота причиняла старшему брату острую боль, и тот мстил младшему, часто и без всякой причины обижая его. Они оба знали, почему светловолосый Отто вдруг сорвался с крыши пивоваренного завода, сломав позвоночник и испачкав кудри кровью и мозгом. Но Отто все же смотрел в глаза старшего брата и просил. Он не держал зла, но Профессору было наплевать на его прощение. Даже мертвый мальчик был красивым и светлым, и привычная злоба душной волной ударила ему в лицо.

Потом была девушка. Профессор уже не помнил ее имени. Она была студенткой в одной из групп, где он вел занятия по атомной физике, и ее восхищенный близорукий взгляд мешал сосредоточиться на учебном материале. Неприятно вспомнился жесткий и холодный стол в лаборатории, когда он набросился на нее, решившуюся говорить о любви. И болезненный бурный коитус сквозь стоны и закушенные губы. И испачканный кровью халат, и необходимость говорить что-то ей, рыдающей задушенным прерывающимся голосом. А потом была речь о его взглядах на жизнь. И он безжалостно втоптал в грязь нелепые розовые слюни, а рыдания медленно затихли, и лишь застывшая в покрасневших глазах боль портила программное выступление.

Известие о ее смерти вызвало у него приступ страха — липкого, обессиливающего. Но все обошлось. От ее глупого идеализма все же была некоторая польза: она не упомянула его в своей предсмертной записке. Страх отступил, но долго потом он просыпался от острой боли в шее, и похолодевшие пальцы судорожно хватали несуществующую веревку.