– Мне показалось, ты оживил меня, чтобы я стала твоей! Признайся, ведь это так? – Она засмеялась. – Я знаю! Это так! Так!

– Я только отогрел тебя…

– Но вложил столько тепла!.. Нет, огня!.. Что сердце бьется так сильно! И столько в нем любви! Нерастраченной любви!.. Взлечу сейчас и обниму весь мир!

Он ощутил ее подъемную силу – состояние, близкое к полету нетопыря, – подхватил на руки и внес в дом.

– Ты на самом деле стала совсем другая.

– Хочу, чтобы… это случилось сейчас же. – Она задышала в ухо. – Так долго ждала… И нет больше сил…

Ражный положил ее на свой диван, застеленный одеялом из волчьих шкур, бережно снял туфли.

– Погоди, я сейчас принесу постель.

– А мне нравится на шкурах!.. Как тепло и мягко!

– Там в изголовье полено. – Он достал из шкафа одеяло и подушки. – Холостяцкая кровать… А должно быть брачное ложе!

Ему сейчас не хотелось думать, что будет потом, как найти оправдание своеволию, кого из влиятельных или близких Ослабу иноков просить, чтоб ударили перед ним челом и добились позволения взять в жены мирскую девицу; он чувствовал торжественный миг и стремился хоть как-нибудь соблюсти ритуал, чтобы наконец-то свершился настоящий Пир Радости. Пусть без лошадей, без сумасшедшей скачки, без синего невестиного плаща – все это уже было, да обернулось ничем! – пусть нет новой, сделанной для новобрачных кровати, но нельзя, чтобы вовсе не было знаков и символов брачного ложа.

Обычно его готовили мать невесты и отец жениха, а если таковых не было ко времени женитьбы – их порученцы или кто-то из близких с каждой стороны. Доля всяких своевольников в том и заключалась, что они и меды варили сами, и пировали сами…

Из отцовского сундука Ражный достал светоч – кованый медный треножник с чашей на цепях, залил туда горючую жидкость из бутылочки, приготовленную из смолы дубовых желудей, сосновой живицы, растворенной в меду камеди и конопляного масла, после чего открыл сундук кормилицы Елизаветы. Он точно не знал, какая именно рубаха нужна для апофеоза Пира Радости, отыскал самую новую, расшитую красно-синими оберегами, и прежде всего решил переодеть в нее Милю.

Она лежала на одеяле из волчьих шкур без своих нелепых нарядов, с одной лишь бархатной лентой на горле.

– Погаси свет… Пожалуйста, – тихо попросила. – И ложись рядом. Я жду тебя, жду…

Ражный махнул наугад по выключателю, но принес светоч и, установив его в изголовье, стал поджигать масло в чаше. То ли оно было старым, то ли существовала некая технологическая тайна, но пахучая, густая жидкость никак не загоралась: пламя жило, разрасталось и обжигало пальцы лишь на спичке, а стоило опустить ее – с шипением гасло, словно в воде. В коротких сполохах этого огня он видел любопытные и зовущие глаза Мили, утешал ее: