– Прости, боярин, – повинился он за свои мысли и положил ему руку на плечо. – Прости, брат.

– Почему ты до сих пор не женился? – внезапно спросил тот и сел на прежнее место. – Конечно, женитьба, продление рода – дело Ослаба, но я имею право спрашивать. Твой отец поручил… Ну?.. Все араксы с Пира бегут к суженым, с ристалища – и в брачную постель, даже с набитой рожей, а ты что?.. У тебя же есть невеста?

После Манорамы Гайдамак уже не мог разорвать обручение и лишить его невесты, а ее – женской судьбы. Но узнав о потешном поединке с боярином, вето наложил, велел на глаза не являться, пока он жив. И чтобы преодолеть его, теперь следовало просить руки суженой на коленях…

– Я еще подожду, – уклонился от ответа Ражный. – Чтобы не являться к суженой с набитой рожей…

– С кем тебя обручили?

Воропай мог и не знать Оксану…

– С правнучкой Гайдамака…

Пересвет понял это по-своему.

– Побочных детей наделал?

У него действительно одно время был побочный сын Сережа. Его родила Нина, русская учительница из Горного Бадахшана, и так уверяла Ражного, что он отец, – не поверить было невозможно. Даже при том, что у Нины оказалось еще три возлюбленных – рядовой Щукин и два офицера из комендантской роты. Потом рядовой демобилизовался и увез ее домой, в поселок Сузун Новосибирской области, откуда и пришло письмо с известием, что Сережа не его сын, а рядового Щукина. Но Ражному почему-то еще долго грезился тонколицый худосочный мальчик, протягивающий к нему руки из детской колыбели. Хотя у Нины в каменном сарайчике без окон не было никакой колыбели, а маленький Сережа спал в пластмассовой ванне.

– Так сколько наплодил на стороне? – по-свойски спросил боярин. – Положа руку на сердце…

– Думаю, нет пока ни одного, – с грустью сказал Ражный.

– А почему – пока?

– Ну, мало ли, – уклонился он. – Дело житейское. Пока нет, а вдруг да появится. Я в миру живу…

– Так и Ослабу ответишь?.. Что, если Гайдамак ему нажаловался, что ты правнучку лишаешь женской судьбы? А опричники подтвердили твое распутство в миру?

– Да не было никакого распутства, – нехотя проговорил он, все еще не желая упоминать имя мирской девственницы…

– Почему холостой до сих пор?

– Не хотел говорить… Вернее, вспоминать не хотел. Мы же тогда условились, поклялись…

– Ну? – Боярин признался тем самым, что ничего не забыл.

– После нашей потехи Гайдамак велел на глаза не являться. А я унижаться не могу…