– Отличная работа, Лусин, – похвалил я. – Импозантный зверь.

Лусин сиял.

– Новая порода. Поворот истории. Поговори с ним.

– Поговорить с драконом? Но они же у тебя немее губок!

Лусин еще на Оре объяснил мне, что в генетический код огнедышащих драконов в спешке заложили неудачную конструкцию языка и придется переделывать пасть и гортань, чтоб ликвидировать недоработку проекта.

– Поговори, – настаивал Лусин.

Глаза дракона, обычно кроткие, насмешливо щурились. Мне показалось, что он мне подмигнул.

– Привет тебе, Громовержец! – сказал я. – По-моему, ты великолепно вписался в новую жизнь.

Дракон ответил человеческим голосом:

– Мое имя не Громовержец, Эли!

– Да, Бродяга! – сказал я, смешавшись. Меня не так поразило воскрешение дракона, как появление у него дара речи.

Радость Лусина вырвалась наружу бурной тирадой:

– Говорю – поворот! Новые горизонты. Эра мыслящих крылатых ящеров. Разве нет?

Выпалив эту длиннющую речь, Лусин изнемог. Он вытер глаза, обессиленно прислонился к крылу дракона. Оранжевая чешуя летающего ящера подрагивала, будто от смеха. Выпуклые зеленоватые глаза насмешливо светились. В беседу вмешался Труб:

– Изумительное творение! – Ангел дружески огрел дракона крылом по шее. – Ангельское совершенство, вот что я тебе скажу, Эли!

Я наконец справился с изумлением.

– Как ты чувствуешь себя, Бродяга? Тебе нигде?.. Я хочу сказать: черепная оболочка просторна?

– Ногу нигде не жмет, – ответил он голосом пижона в новых штиблетах и захохотал. Из распахнутой пасти посыпались огненные шары в облаках дыма. – Посмотри сам.

Он взмыл в воздух и начал кувыркаться в вышине. Он то удалялся, то возвращался, то рушился вниз, то выстреливал вверх, то замирал, паря, и делал это так изящно, так непохож был на прежнего величавого, но неуклюжего Громовержца, что я не раз вскрикивал от восторга.

Решив, что воздушных пируэтов с нас хватит, Бродяга распластался у пригорка.