На множестве планет, вращавшихся вокруг ещё светивших красных солнц, не осталось жизни, — её там и раньше не было. Да если бы она и зародилась, и достигла разума… Анмай боялся представить, насколько будет изолирован такой мир. И какие темные будут там ночи, — ночи, небосвод которых не озаряет ни одна звезда…

«Укавэйра» раскинула вокруг себя гигантские сверхчувствительные сети, улавливая все возможные виды энергии, но всё было тщетно. За прошедшее время горизонт видимости сократился катастрофически, а в доступной ей сфере диаметром в тридцать миллионов световых лет не нашлось никаких признаков разума и жизни. Никаких. Даже Лист — граница их Вселенной — был невидим.

Анмай лишь сейчас осознал, что не только животные виды, но и сами цивилизации смертны. Приходит срок, — и они исчезают, не оставляя никакого следа. Теперь они исчезли все, — и Вселенная была столь же пуста, как и в первые годы после своего рождения. Даже в мечтах он не смел заглядывать в столь далекое будущее, — но он в нем оказался, и понял, что все усилия были напрасны и тщетны. Чего бы ни достигли симайа, они давно исчезли, и от всех их трудов не осталось даже праха… «Укавэйра» не смогла обнаружить ни одной астроинженерной конструкции, — все не-планеты давно сколлапсировали или распались. Она посылала сигналы, используя все возможности не-пространственной связи, — ей никто не отвечал. Они оказались в полном одиночестве.

— Это изгнание навечно, — вдруг тихо сказал Айэт. — Мы захотели узнать то, что недоступно любому разумному существу, — и поплатились. Мы видим то, чего никто не должен видеть. И даже вернуться назад мы не можем, — только идти дальше вперед.

Анмай кивнул. Он знал, что движение по стреле времени возможно лишь в одну сторону…

В глубине сознания ещё таилась совершенно сумасшедшая мысль о том, что они смогут найти какой-то способ вернуться обратно. Он с трудом смог прогнать её. Они были действительно изгнаны — навечно.

* * *

Как ни странно, отчаяние их не охватило. Им самим ведь ничего не грозило, а Анмай на своем опыте убедился, что события, не задевающие его лично, даже самые чудовищные, могут лишь интересовать, но не пугать, — он понял это ещё во время Великой Войны на Уарке. Айэту пришлось хуже, — он лишился любимой. Но и эта потеря была ожидаемой, и, значит, не такой тяжелой. Они отлично знали, на что идут, знали, что однажды окажутся в полном одиночестве. Пусть это произошло гораздо раньше, чем они ожидали, — но они ожидали этого. И постепенно, когда они поняли, что уже ничего не смогут изменить, их стало охватывать любопытство, — такое же, какое охватывает человека, проснувшегося в большом и совершенно пустом доме: даже недоступные прежде зоны иных участников Кунха были им открыты.