– У нас несколько сезонов подряд неудачные, – ответил тощий. – Уж лет пять, поди.

– Пять лет и есть, как раз с осеннего равноденствия, – прошамкал добродушно какой-то древний старик. – В аккурат с того дня, как старый Милди помер. Да, взял вот и помер, а ведь он тогда моложе меня был. Да и помер-то прямо накануне равноденствия.

– Ну и что ж, что шелка не хватает, зато цены на него растут, – заявил мэр. – За один рулон синего шелка-сырца мы теперь получаем столько, сколько раньше за три.

– Если бы. Где торговые корабли-то? Да и цвет синий совсем не тот, – сказал тощий, и они по крайней мере полчаса спорили по поводу качества красок, которыми пользуются теперь в общественных мастерских.

– А кто у вас тут краски делает? – спросил Ястреб, и тут же посыпались новые жалобы.

Самым главным было то, что лучшими красильщиками острова издавна считались члены одной семьи, причем вроде бы семьи колдунов. Может, когда-то они и правда были колдунами, да только теперь свое мастерство утратили. Потеряли ключи к нему, а никто другой так эти ключи и не подобрал, как горько заметил все тот же тощий человек. С этим согласились все, кроме мэра. Все считали, что знаменитые синие шелка Лорбанери и несравненный алый «драконов огонь», который носили когда-то давно королевы в Хавноре, стали теперь уже не те. Что-то из них ушло. То ли беспричинные дожди были виноваты, то ли природные красители, то ли мастера.

– А может, глаза? – ехидно спросил тощий. – Глаза тех, кто не может отличить небесную лазурь от синей глины? – И глянул на мэра. Тот вызова не принял, и снова все погрузились в молчание.

Легкое вино, казалось, сделало их настроение лишь еще более кислым. Лица помрачнели, никто не говорил ни слова, и лишь дождь стучал по листьям бесчисленных садов в долине да где-то внизу шептало море – недалеко, в конце их улицы. И в темноте за закрытыми дверями гостиницы мурлыкала что-то лютня.

– Он петь-то умеет, твой парнишка, что больше на девку смахивает? – спросил мэр.

– О да, петь он умеет. Аррен! Спой-ка нам, сынок.

– Я не могу заставить эту лютню перестать играть в миноре! – Аррен с улыбкой высунулся из окна. – Ей, видно, хочется плакать. Что вам угодно послушать, дорогие хозяева?

– Что-нибудь новенькое, – пробурчал мэр.

Лютня слегка вздрогнула, когда юноша коснулся ее струн.

– Может быть, это будет для вас новинкой, – сказал он и запел:

Они так и застыли – с грькими, упрямыми выражениями на лицах, усталые, уронив натруженные руки. Сидели не шевелясь в теплых дождливых сумерках южного вечера и слушали песню, похожую на тоскливый крик лебедя над холодными водами Эа, лебедя, потерявшего свою подругу. И еще некоторое время, когда Аррен уже кончил петь, сидели они, по-прежнему не двигаясь.