— Мужик какой-то левый. В открытом канале светится.
Все наши группы работают в эфире со скремблерами, то есть с шифрованием.
— Хрена себе, новости… Откуда он тут взялся, такой загадочный? — встревожился я, уже оправляя куртку и прихватывая карабин.
— Сам в шоке, — бросил Манченко на ходу. — Я контролить начал, всё по расписанию, наши не объявлялись, а этот вылез, прикинь!
На лоджии, где в углу стояла радиостанция, под еле видимыми, призрачными звездами холодной высокогорной ночи было всё так же темно и тихо.
И вдруг среди этой тишины, как мне показалось, совсем близко от стоящего чуть выше большого коттеджного комплекса раздался протяжный, странный и жутковатый звук, больше всего напоминающий низкий надрывный вой или протяжный низкий стон с раскатами в конце. Нет, это слишком агрессивно для стона, как-то зло, вызывающе звучит. Словно вдали кто-то, предварительно закинувшись весёлыми таблетками, настраивал синтезатор, подключенный к хорошему усилителю. Но это был звук живого существа.
— Мама родная, что это было? — прошептал Данька, трясущимися руками поднимая тепловизор.
Хорошо, что я слышал такое и раньше, так ведь и обделаться можно.
— Не очкуй, брат, это олень дурит. Осенний рёв крупного быка, ежегодная брачная песнь изголодавшегося по самочке самца.
— Во, бычара даёт… Он что, прямо по улице ходит?
— Ну, кроме него, похоже, ходить некому.
Помолчали.
Минут через пять этот же рёв снова пролетел над черепичными крышами коттеджей, и почти сразу со стороны Мзымты ему бархатисто ответил другой претендент. В этой короткой перекличке удивительно соединялись страсть и жажда свирепой схватки, вся мощь зудящих рогов с попытками выказать будущую нежность…
— Сейчас навстречу пойдут.
— Невозможно работать, — как-то совсем по-взрослому выдохнул Данила.
— Возможно! — резко оборвал я всю эту романтику. — Он обозначился?
— Кто? А… Сначала спросил, нет ли рядом Залётина, потом упомянул моего отца!
— Я спрашиваю, представился он, или нет? Очнись!
— Сейчас… Ульянов его фамилия. Да, Владимир Ульянов. Как Ленин.
— Что-о?