– Света, – шептал он. – Светка… Я пришел к тебе…
Но Барьер молчал.
Олег посмотрел на свои руки. Кожа с кистей слезала клочьями, оголяя кости. Но болело почему-то совсем в другом месте – в груди. Там, где колотилось сердце, готовое разорваться.
И тогда он, подняв глаза к хмурому пепельному небу, которое пятнадцать лет было небом его мира, крикнул:
– Ну почему?
То есть он так думал, что крикнул..
А на самом деле сухие губы едва слышно шептали:
– Почему? Я ведь пришел… Почему ты не хочешь меня впустить? Чем я провинился перед тобой? Разве я не человек? Разве я сделал так много зла? Почему ты считаешь, что я так плох, что не могу вернуться туда, где я был счастлив? В чем я виноват? В том, что я выжил? Но я же не стал зверем… Сохранил в себе человека… Сохранил свет…
Но небо молчало. А в груди пылал пожар, превращая сердце в пепел.
Олег упал.
Щека коснулась спекшейся, мертвой земли.
А перед глазами, за Барьером, была совсем другая земля.
Земля, на которой росла зеленая трава. А по травинке ползла божья коровка.
Она ползла вверх, к небу.
Не грязно-серому, сквозь которое давно уже не пробивались лучи солнца.
А пронзительно голубому, ясному.
– Почему, Господи? – шептал Гнилой, обращаясь к небу, тому и этому. – Неужели я такой же… как и все?.. Но если ты всех покарал… то ведь можешь и всех спасти? Вернуть прежний мир… Тебе ведь это ничего не стоит, Господи… Спасти… весь мир…
Но небеса молчали.
А божья коровка ползла все выше и выше.