– Сэм, – говорит Гонзо, – если в следующие двадцать минут на нас нападут растения-антропофаги или гигантские рыбокролики, потерявшие своего мерзкого детеныша, я разрешу им тебя слопать. Нет, даже подам тебя на тарелочке, выложенной банановыми листьями. Одну руку накрою белой салфеткой и внесу тебя с яблоком во рту к ним в столовую, а потом предложу разрезать тебя на куски. Порекомендую крепленое красное вино, потому что мясо у тебя наверняка с душком или даже подкопченное, и поклонюсь так низко, что дотронусь носом до мерзкого ковра в их берлоге. Затем пожелаю им приятного аппетита, выйду и порадуюсь, что в мире стало на одного придурка меньше.

Сэм лишь недоуменно выпучивает глаза – не каждый день с ним ведут подобные беседы. Гонзо вздыхает.

– Сэм, никогда больше так не делай.

Мы идем дальше.

Лес тропический; в воздухе стоят пряные и пикантные запахи, точно в гримерной исключительно дорогой и экологически подкованной проститутки. Стоит повернуть голову в одну сторону, и в носу защекочет шербет и мускус. В другую – что-то трюфельное и откровенно грубое проскальзывает в рот и вынуждает сглотнуть. Это первобытный лес, сплошь и рядом размножение, охота и сырое мясо. Он похож на женщину, однажды приехавшую в «Корк» рассказать нам о Новом Русско-Славянском Феминизме. Она пришла на ужин в платье, какое надела бы ваша мама: с круглым отложным воротничком и буфами на рукавах, но расстегнутом до самого пупа. Она курила развратные черные сигареты, а когда двигалась – случалось это довольно часто, поскольку говорила она не только ртом, но и руками, плечами и всем, что у нее было, – ее очень круглые, очень белые груди (совершенно точно не бюст, не буфера и даже не сиськи, а настоящие, бесспорные груди пышной сорокадевятилетней женщины без бюстгальтера) по одной или вместе вылезали наружу – посмотреть, что творится. Сильно подозреваю, что в ту ночь она затащила в постель Себастьяна и едва его не убила.

Светлане Егоровой понравился бы этот лес.

Мы пробиваемся сквозь подлесок с отчетливым ощущением будто раздеваем кого-то, кого раздевать нельзя. Мы не то чтобы прячемся – после оглушительного выстрела Сэмюэля П. в этом отпала необходимость, – однако идем осторожно, как и полагается в новом мире. Постоянно оглядываемся друг на друга и запоминаем, где, в случае чего, можно будет укрыться и куда лучше отступать. Внезапно перед нами открывается большая поляна, а на ней – маленькая укрепленная деревушка с аккуратными домиками, притаившимися за частоколом. Деревня милейшая – редкость среди укрепленных поселений нового мира. Дома надежные, но в то же время старинные и причудливые. Я вдруг сознаю, что невольно ищу в окнах безделушки. Обитателей милых домиков всегда непреодолимо тянет заставить подоконники детскими рисунками и фарфоровыми собачками, привезенными из отпуска на море. Добротное дерево и старинная кладка исчезают под пластами открыток, хлебных крошек, шерсти с ковра и кошачьих волос.