Он изображает на лице – с нелепыми усиками и всем прочим – гримасу глубочайшего сожаления. Он умоляюще сцепляет руки, прося весь Рейнгольд и владельца (ныне покойных) часов о помиловании. Он показывает на стол с цилиндром и кроликом, на все то добро, что он принес людям, и дает понять, что за долгие годы работы у него ни разу не бывало такого досадного случая. Но сегодня его разбил первый приступ старческой немощи. Он утратил дар. Быть может, завтра, когда волнение спадет, он восстановит силы. Но сейчас… он забыл, как довести фокус до конца.

Тут Андромас открывает платок и высыпает в ладонь горстку песка, осколков и шестеренок.

Все замолкают. Не в ужасе, конечно, но что-то вроде того. Тишина словно бы говорит: «Исправь все немедленно. Да, нам было смешно, но теперь страшно, так что давай исправляй». Айк Термит выходит вперед и шепчет что-то на ухо доктору – видимо, ультиматум: Андромас испуганно озирается по сторонам в поисках заступников. Мимы его покидают. Один на арене, Андромас удрученно собирает детальки и делает над ними несколько пассов, но ничего не происходит. Мимы молча разбирают декорации: уносят Альпы, Лох-Несс и все остальное. Свет гаснет, единственный прожектор освещает доктора Андромаса, точно подсудимого на свидетельской трибуне. В конце концов он падает на колени и начинает лить слезы, а действо принимает неожиданный поворот. С одной стороны, публике совершенно понятно: доктор Андромас не знает, как все вернуть; с другой стороны, непонятно, что именно – часы или мир, и есть ли какая-то разница? Почтительная, страшная тишина нисходит на жителей Рейнгольда. Одна из самых суровых матрон начинает всхлипывать, а среди мужчин поднимается скорбное бормотание. Доктор Андромас – носитель горькой правды. Он трет свои усики, пока они не отваливаются. Его большие девчачьи глаза распахиваются, а по щеке стекает единственная слеза.

Наконец доктор Андромас падает ниц – шляпа сваливается, и под ней оказывается не лысина (как я почему-то думал), а копна непослушных волос средней длины. В ту же секунду кролик покидает свое уютное гнездышко и прыгает обратно на арену. Конечно же, у него на шее часы – да, те самые часы. Свет загорается; мимы сидят среди зрителей, а на фоне полосатого брезента шатра вновь поднялись декорации – старый мир вперемешку с новым: водопады Элистауна и горы Вестери. Первые чудеса нового мира. Толпа взрывается восторженными и восхищенными овациями. Грохот, яркий свет. Счастье.

И тут со мной что-то случается. Логическая цепочка очень проста, а вот последствия – нет. Из простых вещей складывается нечто сложное: это называется хаос. Слово как нельзя более подходящее. Я тону в хаосе. Женщина, сидящая передо мной, громко хлопает в ладоши. Она кричит. Она трясет головой. Ее стильный хвост перевязан кружевом. На меня накатывает сладкая волна жасмина. Жасмин и кружева. Ли в церкви Криклвудской Лощины. И тут же – Ли с Гонзо. Порох, боль и асфальт.