Жуткий дзынь – и все пошло наперекосяк. Холодная, страшная жидкость окатила нас с головой и нашла раздвоенную ноосферу Гонзо. С одной стороны герой, отважный человек действия, с другой… я: вторая скрипка, худосочный приятель, младший скаут и, время от времени, более мудрый и зрелый советчик. Нас окатило несбалансированной Дрянью вселенной. Отсюда следствие:

Мое собственное маленькое овеществление.

Я обрел плоть и в процессе забрал часть самого Гонзо. Я не должен был стать настоящим. Как это страшно – доверить вымышленному другу все свои сомнения, все альтернативы и однажды увидеть его перед собой. Гонзо, должно быть, почувствовал себя опустошенным. Внутри было тихо и одиноко.

Теперь, разумеется, ясно, как я пережил ранение. Свежеиспеченный, новый, я был не вполне настоящим, чтобы умереть.

По собственной воле упав на колени – мне это показалось уместным, – теперь я спрашиваю себя, зачем. Песок отдает влагу моим брюкам, она пропитывает ткань и щекочет кожу. Интересно, на свете бывают песчаные клещи? Подростки наблюдает за мной с большим интересом и надеждой. По законам жанра я должен сейчас же запрокинуть голову и испустить оглушительный вопль боли и безутешного гнева.

Я встаю, и что-то словно бы сбегает по моей левой ноге. Отряхиваюсь. Ухожу.

Публика чувствует себя обделенной. Я не устроил обещанного представления: легкий паралич, разбивший мою нижнюю конечность, не в счет. Я должен был кататься по земле, биться в конвульсиях и стенать, а под конец сразиться с невидимыми демонами, проорать страшное богохульство и впасть в наркотическую кому. Обдав меня молчаливым презрением, они продолжают оценивать друг друга на предмет возможного секса.

Я спускаюсь по Пэклхайд-роад и прохожу мимо фонарного столба к дому Любичей. Ничего толком не обдумав, стучу в дверь.

Глава XIII Математика любви; пчелы добра и зла; Гонзовы раны

Глава XIII

Математика любви; пчелы добра и зла; Гонзовы раны

Я даже не учел, что на дворе ночь. Дом спит. Я стою между двумя медными фонарями у входа на закрытую веранду Любичей, слышу, как в коридоре тикают часы, и понимаю, что уже поздно. Они решат, что дело срочное. Надо вернуться завтра. С другой стороны, я уже их разбудил. Слышатся осторожные, тяжелые шаги Ма Любич по ступеням, а следом – топоток Гонзова отца. Старик Любич носит тапочки с замшевой подошвой, аккуратно облегающие ступню. Его жена круглый год ходит в сандалиях, потому что ее ногам слишком жарко в меховых тапочках, привезенных сыном в подарок из Джарндиса. В холодную погоду она надевает шерстяные носки, и ремешок сандалии плотно обтягивает тканью (огромный) большой палец. Не очень качественные носки быстро рвутся по шву или протираются на ногтях, поэтому Ма Любич часто берет купленные и пришивает к ним нижнюю часть собственного производства: лодыжку греет скучный серый носок, а ступню – буйство красок, остатки дюжины распущенных свитеров.