— Господа.

Дыхание, прорвавшееся наружу через иссохшее горло президента, превратилось в голос.

— Добрый вечер, господин президент, — проговорил Хармон, испытывая только одно желание, больше не приходить сюда никогда.

— Добрый вечер, Том.

Остальные члены кабинета нестройным хором тоже пожелали президенту доброго вечера и, как только приветствия закончились, снова расселись по своим местам — один только Хеймс остался стоять позади президентского кресла.

Ну, что нас ждет сегодня? — пронеслось в голове у Хармона. Сразу после их появления на Чиероне заседания кабинета стали для них олицетворением жизни. В те дни у них был смысл: с правительством Чиерона постоянно велись переговоры, устраивались встречи с официальными лицами Объединенной Центаврианской системы, необходимо было организовать финансирование из фондов Солнечной системы тех вложений, что были переведены в здешние банки до краха, — да, то были бурные времена. Вместе с тем это было время медленного умирания, когда все действия их организации ужимались и чахли прямо на глазах; уже через полгода многостраничные петиции к Центаврианскому Конгрессу «усохли» до скупых резолюций, которые не печатались, а просто наговаривались в диктофон, — год за годом стагнация наслаивалась над беженцами.

В те первые дни после прилета у них еще была надежда. Ходили даже разговоры о том, что Центавр может объявить войну пришельцам и освободить Землю. Но силы центавриан и пришельцев были почти равны — равны настолько, что никто не осмелился бы предсказать исход войны между ними. Солнце было от Центавра слишком далеко. Связующие нити медленно, но верно становились все тоньше. Язык их общения на планете, находящейся в четырех световых годах от родины, подвергся неизбежным изменениям. Их жизненные интересы, идущие от глобальных проблем борьбы за межзвездные сферы влияния, постепенно измельчали до личных. Их воспоминания о планете, семена которой были заронены в здешнюю почву четыре сотни лет назад, приобрели все словесные атрибуты легенд, слезливых повторений далекого и туманного былого, превратились в сказания о маленьком архаичном мире в прошлом, теперь уже чужом, с которым торговые отношения не поддерживались ввиду вполне реального риска вооруженных конфликтов.

Правительство в Изгнании стало на двадцать лет старше. К тем, кто перевалил за средний возраст до отлета, этот термин был уже неприменим. Генович, тогда самый молодой среди них, самоуверенный Непоседа, везде сующий свой нос, стал считаться вполне своим.

Хармон снова взглянул на президента Вайермана и подумал о том, что, возможно, сегодня вечером все наконец завершится. Неужели?