Елизавета Злотникова воззрилась на фрагмент, будто на свежий труп, пронзительно взвизгнув.

— Звери, свиньи, — цедила она сквозь сцепленные зубы, бережно принимая кусочек холста, после чего последовали куда более сочные выражения на рокочущем русском языке. И покинула комнату, неся лоскуток, будто новорожденного.

— Они свяжутся с нами в четыре часа, чтобы убедиться, что деньги доставлены, я утаил от них, что деньги уже здесь. Если полотно выдержит экзамен, обмен состоится сегодня вечером. И еще одно… — Тони замялся.

— Что?

— Я встречался… с владельцем картины. Он сказал, что полотно из его коллекции. А еще с утра была поминальная месса, довольно забавно, потому что он не мертв и…

— Хоукин, вы что, пьяны?

— Нет, не выпил ни капли, даже кофе, если на то пошло. — От этой мысли в животе тут же громогласно заурчало. — Пойду закажу чего-нибудь поесть.

— Только после того, как объясните, о чем толкуете. Или о ком. Кто этот человек?

Тони стиснул кулаки.

— Адольф Гитлер, вот кто. Я говорил с ним. Картина из его коллекции, вы же сами говорили. Он жив и здоров, ездит в инвалидном кресле.

Воцарилось многозначительное молчание. Билли Шульц разинул рот. Соунз распахивал глаза все шире и шире, не сводя их с Тони, подошедшего к телефону и довольно быстро сумевшего дозвониться в обслуживание, чтобы заказать сандвич с индюшатиной, жареную фасоль на гарнир, большую порцию салата-гуакамоле с тортильями, полный кофейник кофе и бутылку эля «Богемия».

— Ну-ка, повторите, — потребовал Соунз, когда Тони повесил трубку.

— Адольф Гитлер. Я беседовал с ним о приобретении одной из его работ.

— Но он же покойник! — пискнул Билли.

— Эта новость преувеличена.

— Вы уверены, Хоукин? В Вашингтоне захотят знать все детали.

— Я ни в чем не уверен. У него седые усики и прядь волос на глазу. А еще он предложил продать одну из своих акварелей. Достаточно скверную, чтобы оказаться подлинной.

— Мне надо связаться с Вашингтоном.

— Знаете, в школе нам говорили, что он на том свете.

В дверь постучали.