— Вы не будете любезны поведать мне, что все это значит?

— Позже поймете, — строго ответил Д'Изерния, прикалывая к кармашку черную бутоньерку.

— Но вы можете сказать хотя бы, куда мы едем?

— На асиенду Пантитлан. Она лежит в руинах, сгорела во время революции, но часовня сохранилась. Она вполне подходит для наших нужд.

Они свернули с шоссе на проселок, бегущий через плантации высокого сахарного тростника. Впереди показалась другая машина, Генрих сбросил скорость, чтобы поднятая пыль успевала оседать, а подальше сквозь пыль маячил как минимум еще один автомобиль. Скоро впереди показались обвитые плющом полуразвалившиеся кирпичные трубы асиенды. Генрих свернул на зеленую поляну и остановил «Паккард» обок уже стоявших — числом не менее полутора десятков — и продолжавших прибывать машин. Престарелые пассажиры — по большей части мужчины, хотя было и несколько женщин, все в черных одеждах, с траурными повязками на рукавах — медленно брели к часовне.

— Мы подождем, пока войдут остальные, — поведал Д'Изерния, поглядев на желто-зеленую рубашку Тони и укоризненно покачав головой. — Вам в подобном виде заходить не стоит. Оставайтесь тут вместе с Генрихом, можете понаблюдать издали. Там есть небольшая комната, куда вы зайдете после службы. Там мы к вам подойдем. Понятно?

Тони угрюмо кивнул, будто усмотрел в этом какой-то смысл, и в ожидании постарался напустить на себя такой же мрачный вид, как остальные. Приехал последний автомобиль, последняя группа похоронных старцев засеменила в часовню, затем следом направились Тони с Генрихом. Сумрак в храме разгоняли только трепетные огоньки свечей на алтаре, а воздух более благоухал козами и сеном, чем церковными благовониями. Шорох и шепот сразу прекратились, как только из публики поднялся старик в черном костюме и этаком ошейнике, дрожащим голосом заговоривший по-немецки. Генрих потянул Тони за рукав, и они отошли в сторонку, где могли наблюдать за происходящим, не мозоля глаза присутствующим.

— Вы не будете любезны растолковать мне, что тут происходит?

— Как видите, поминальная месса. — Генрих с чувством фыркнул и шумно сплюнул на пол. — Раньше испанцы проводили такие мессы в Мадриде, разумеется, в присутствии множества немцев и итальянцев. В этой стране подобное происходит впервые. Сегодня двадцать семь лет со дня смерти.

— Чьей?

— Nummer Eins. Номера один. Гитлера, Адольфа, урожденного Шикльгрубера.

— Шутите?!

Голоса собравшихся слились в общей молитве.

— Хотел бы. Воспоминания о былом умирают не сразу, и о плохом, и о хорошем. До сегодняшнего дня у меня и тени подозрений не было. Я оставил весточку Якову Гольдштейну и молюсь, чтобы он поспел сюда вовремя. Тут должны быть интересующие его люди.