Старик идет, неуверенно натыкаясь на все, что небрежно валяется на его пути. Вокруг него разбросаны покореженные и полуистлевшие останки техники разных времен. Часть пути его провожал худой, черноглазый, покрытый ссадинами и шрамами, давно немытый мальчик. Явно не сельский, судя по злому выражению лица, обращенному к вражеским солдатам, в неряшливой пятнистой защитной форме. Он поддерживал одной рукой старика, а на другом его детском плече покоился абсолютно не детский предмет, с несколькими характерными отметинами на прикладе. Не доходя до первой линии старик остановился и, поблагодарив ребенка, продолжил путь в одиночку. Постояв в стороне и глядя на шаткие шаги старца, мальчик покачал головой и повернул обратно. Но не в сторону села, что казалось вполне благоразумно, тем более в его возрасте, а прямо в джунгли, пасмурным темным пятном, недружелюбно заслоняющим половину неба. Если верить отчетам наблюдателей, то были такие отщепенцы и дикари, что сознательно предпочли отвернуться от себе подобных и вошли в сообщество зверей, защищая их до последней капли крови. В основном это были потерявшие веру и всех родных, одичавшие дети войны. Вот и этого ждала среди деревьев едва различимая в тени волчица или псевдо-собака. Тревожно втягивая воздух влажными ноздрями, сильная и готовая броситься на помощь. Она сопровождала и защищала того, кого считала членом своей стаи, независимо от его породы… Волчица не знала, что находится на прицеле одного из залегших в траншее воинов. Он никогда не любил собак. Его пальцы едва не спустили курок, и хорошо оснащенный опытный снайпер не промахнулся бы, когда рука старшего твердо отвела ствол в сторону, а жесты красноречиво дали понять – не поднимать шум, не обнаруживать себя. Сегодня ей повезло, сегодня ей вновь повезло остаться в живых…

Когда старик с трудом добрался до первой линии, оказалось что он практически слепой. Одет предельно просто, без изысков, но аккуратно по-деревенски, явно никакого оружия при себе не имел. При нем вообще не было ничего, что могло бы возбудить чью-то жадность. Конечно, кроме его жизни. Жизни – большая часть которой уже была пройдена.

И потому для многих мародеров, рабовладельцев или сбрендивших от потерь, ненависти и мщения вояк, мало интересной и не представляющей никакой коммерческой или садистской ценности. Остановившись, он на минуту замер, словно прислушиваясь к звукам, и тихо сказал:

– Сегодня ночью умер в нашем селении очень почтенный и уважаемый человек. Он не воевал, всю жизнь был учителем в школе. Мы смиренно просим не стрелять сегодня, дайте женщинам его спокойно похоронить…