Он не удивился. Я слышал, как он выдвигает ящик стола.

Трудно было открыть глаза. Трудно было повернуть круглое зеркало и ввести свое лицо в рамку. Но это оказалось мое лицо. Настоящее мое, крупное, круглое, только зеленоватое, бледное.

Гришин, не двинув бровью, спрятал зеркало обратно в ящик – вниз стеклом – и толчком задвинул ящик. С ненавистью.

– Руку дайте. Левую. Отвернитесь!

Я отвернулся. Гришин делал анализ крови – мял мой безымянный палец, высасывал кровь. Я не смотрел. Через некоторое время я заговорил с ним, чтобы отвлечься, – мне казалось, что тошнотворный запах крови заполняет всю комнату.

– Вы ни о чем не спрашиваете, Ромуальд Петрович?

– Не нужно мне. Я врач. Прошлое меня не интересует. – Он выпустил мою руку и отвернулся к микроскопу.

Я с трудом сдерживался – боль поднималась снова. Ее разбудил запах крови. Анализы, стеклышки, треклятые выдумки…

– А что вас интересует?

– Реакция психики, – невнятно ответил Гришин. – Совпадение реакций.

Опять я вцепился руками, на сей раз в подлокотники кресла.

– Окно откройте. Скорей.

Он пробормотал:

– Конечно, конечно…

Стукнули рамы. Я жадно дышал, выветривая, выдувая боль. Дышал так, что трещали ребра.

– Успокойтесь, – сказал Гришин, – скоро придете в норму.

Все плыло, подрагивало, дрожало. Густая каша звуков и запахов лезла в окно. Запах мыла и девичьего пота еще не выветрился из прихожей. Какой-то непонятный дух шел от обсидианового ножа, лежащего почему-то рядом с микроскопом.

– Успокойтесь, все пройдет. Кровь в норме. Все пройдет. Поспите часок, и все пройдет. Вы хотите спать?

– Я не хочу спать.

– Вы хотите спать. Вы уже засыпаете. Засыпаете. Глаза закрываются. Вы очень хотите спать.