— Элис, — сказала Госпожа Лепесток.

Потрясенный, едва сдерживая дрожь, стоял рядом с кроватью Господин Лентяй, понимая, что кончилось время покоя и что неизбежна утрата. Но и он обмакнул палец в воду, тронул лоб мальчика, который жадно кричал и размахивал ручонками, словно в битве, и сказал:

— Элин.

Так получили они имена и стали расти. Но прошло четыре дня после их появления на свет, и Госпожа Лепесток закрыла глаза и более не просыпалась. Так по–своему ушла она из Роби, а с ее уходом поняли люди, что общая это потеря. Господин Лентяй позволил Офрике и женщинам обрядить ее достойно, а затем завернул в шерстяной плащ и унес на руках в горы. И глядя на его лицо, не спрашивали мужчины, куда он идет и нужна ли их помощь…

На следующий день воротился он один. Никогда более не вспоминал он свою Госпожу, но стал молчаливым, любому готов был помочь, но редко говорил теперь. По–прежнему жил он у Офрики и заботился о детях нежнее, чем любой деревенский отец. Но молчали об этом мужчины, исчезла былая легкость общения с ним. Словно долю того, что раньше лежало на Госпоже, взвалил он на свои плечи.

2. Тайна чаши

Так начиналась эта история, что стала потом моей жизнью. Все это узнала я большей частью от Офрики и чуть–чуть от отца, Лентяя, что приплыл из–за моря. Ведь я Элис.

Кое–что еще рассказала мне Офрика о Госпоже Лепесток. Ни она, ни мой отец не были родом из Высокого Халлака. Они пришли из Эсткарпа, но отец молчал об их жизни в этой стране, и мать тоже немногое говорила об этом.

Как положено Мудрой, Офрика знала травы, заговоры, умела делать амулеты, снимать боль, помогать при родах, имела власть над лесом и горами. Но никогда не пыталась она овладеть высоким волшебством или воззвать к Великим Именам.

Много больше умела мать моя, хотя редко она пользовалась своей силой. Офрика говорила, что большую часть этой силы мать оставила там, на родине, когда бежала с отцом, но причину этого я так и не узнала.

Из ведьм Эсткарпа была моя мать, чародейка и по рождению, и по воспитанию. Офрика была ученицей рядом с ней. Но раз пришлось ей с чем–то расстаться, все былые силы свои в Высоком Халлаке использовать она не могла. Только раз, ради детей, осмелилась она призвать то, к чему обращалась раньше свободно. И дорого заплатила за это — своей жизнью.

— Она бросила руны, — поведала мне Офрика, — вот на этом столе, однажды, когда твой отец был далеко. И прочла в них, что дни ее сочтены. Сказала она тогда, что не может оставить своего господина без того, о ком он так мечтал… без сына, который примет из рук его щит и меч.