Сказала я тогда Офрике:

— Я должна дальновидеть…

Она подошла к грубому шкафу, где хранила теперь все с таким трудом собранные припасы. Достала оттуда большую раковину, отполированную изнутри. А еще взяла она маленькие фиалы, кожаную бутыль и медный горшочек, чуть поменьше моей ладони. Стала бросать щепоть за щепотью в него порошки, а потом смешала в мерном стакане каплю этого, ложку того, и красными отблесками расплеснулась темная жидкость по стенкам стакана.

— Готово.

Я взяла из ящичка щепку, подержала над огнем, а когда она загорелась, поднесла к горшочку. Загорелась и жидкость. Заклубился зеленоватый, ароматный дым. Офрика перелила пурпурный поток в драконью чашу, до краев наполнив ее, но следя, чтоб не перелить. А потом быстро вылила все в раковину.

Села я перед нею. Закружилась у меня голова от пахучего дыма; показалось, что улечу я со стула, если не соберу свои силы воедино. Наклонилась тогда я вперед и заглянула в рубиновую жидкость, что была теперь в раковине.

Не впервые гадала я на воде, но никогда исход гадания не был для меня столь важен. Всею силой желала я, чтобы видение пришло побыстрее и было поярче. Красный цвет жидкости поблек, и словно в какую–то комнату заглянула я издалека. Настоящая комната была передо мною, маленькая, но четкая, ясная. Судя по всему была ночь, рядом с пологом кровати стоял подсвечник высотой в человеческий рост. Ярко горела в нем свеча в кулак толщиной. Богатая была кровать, полог искусно вышит, хоть и не задернут. На подушках возлежала девушка из народа Долин. Тонким и прекрасным было ее лицо, а в распущенных волосах сверкали золотые ленты. Она спала… или просто лежала с закрытыми глазами.

Великолепна была комната, богата и прекрасна, словно бы не взаправду была, а в песне.

Но девушка не одна была в ней; пока я смотрела, кто–то вышел из тени. Луч от свечи упал на его лицо, и увидела я своего брата, но старше теперь стал он. Поглядел Элин на спящую девушку, словно бы опасался ее пробуждения.

Потом подошел к окну, большими ставнями было оно закрыто, тремя засовами заложено так, чтобы нельзя было быстро отворить его.

Элин достал кинжал и попытался открыть им ставни. Так напряглось лицо его, словно не было ничего важнее этого дела.

С плеч его свободно свисало спальное одеяние, перевязанное поясом; когда ковырнул он что–то кинжалом, упали рукава, обнажив мускулистые руки. Одеяла на кровати были скомканы, подушка смята — верно, только что встал он. И с таким усердием он трудился, что я почувствовала это издалека.

Оттуда, из–за окна доносился чей–то зов, и этот дальний и слабый призыв коснулся и меня. Словно тлеющим углем ожег он мою плоть! Отшатнулся разум мой, как обожженный. Отшатнулся… и разорвалась связь, кончилось гадание, пропала комната, что была перед моими глазами.