– Доброе утро! – сонно улыбнулась я.

Гарий выпрямился, стёр со лба пот и кивнул:

– Доброе! Ты сегодня поздно!

Я потянулась и встала с кровати. Действительно, поздно?

Поздно?!

Я застыла посреди комнаты, с портами в руках.

Фатиа внутри меня не было! Мои мысли и ощущения остались на месте, а вот Властительские растаяли, как первый снег. Это хорошая новость или плохая? Может быть, Моэрто продержалось пару дней и само по себе исчезло? Я посмотрела на тонкий шрам на ладони. Все чрезвычайно странно.

Я оделась и вышла на веранду. Тут-то я и поняла: исчезновение Моэрто – новость отвратительная!

На лежаке развалился Ваня, в руках он зажимал розовый надушённый листочек и перо, очевидно, только что выдернутое у гуся, и что-то вдохновенно карябал на бумаге. Я долго рассматривала его расслабленную позу и бессмысленную улыбку, а потом тихо позвала:

– Вань, ты чего делаешь?

Адепт поднял расширенные глаза и выдохнул:

– Асенька, я стихи сочиняю!

«Что?! Какие, к черту, стихи? Петушков в слове „мама“ делает четыре ошибки!»

– Ваня с тобой все в порядке? – я осторожно дотронулась до холодного лба приятеля.

– Я себя великолепно чувствую! – широко улыбнулся он. – Ты послушай:

Ну, как? – Ваня поднял на меня поддёрнутые поволокой глаза.

– Чего-то не в рифму.

– Не в рифму? – Иван с самым сумасшедшим видом схватил себя за волосы, – думай, думай голова! Как же я это покажу ей, если не в рифму?

Я внимательно рассматривала приятеля, пытаясь понять, как за одну ночь из нормального мужика он смог превратиться в буйного неврастеника с замашками романтика.

– Тебе не нравится, – махнул он рукой, вмиг успокоившись. – Мне тоже не нравится, я всё равно не могу сюда вставить имя Прасковья, – он схватил лист и порвал на мелкие клочья.