– Ну да, вел вертолет. И еще это... знаешь, у него был механический паук...

Я рассказал про чудного механического паука, Лара облегченно вздохнула, улыбнулась даже.

– Тогда вряд ли это... – Она покачала головой. – Вряд ли...

– Тебе все это о чем-то говорит? – спросил я. – Этот парень? Ты что, его знаешь?

Я представил круглого вертолетчика Валерку и очень на него разозлился.

– Нет. Механический паук – это не... Не в его духе. Он не любит насекомых.

– В чьем не в духе? – спросил я.

– Ни в чьем.

– Ну да. Ну да.

Съешь салат из авокадо, бросься днем под монорельс.

– Я еще сам тебе не дорассказал, – осторожно произнес я. – Там... Там, в психушке, когда Гобзикова допрашивали, там один интересовался... Он спрашивал у Гобзикова, не знает ли он Лару...

– Кто спрашивал? – Лара насторожилась и отвернулась чуть в сторону.

– Ну, я говорю, один из тех, кто разговаривал с Гобзиковым...

– Как он выглядел? – тихонько спросила Лара.

На поле лязгнула сеялка, в небо поднялись черные птицы, наверное, к удаче.

– Старый. Вернее, пожилой. Пожилой такой. И еще... Волосы у него седые были.

Лара молчала. Только ссутулилась как-то больше. Потом она все-таки спросила:

– Больше они ничего у него не спрашивали?

– Да не... Какие-то бестолковые вопросы дальше задавали, ты сама, если хочешь, можешь у Гобзикова спросить.

Лара кивнула, затем отвернулась от меня еще дальше, подняла руки к лицу и стала тереть щеки. Или не тереть, не знаю, она держала ладони у лица, плечи вздрагивали. Я вдруг понял, что так бывает только в одном случае – когда люди плачут. Мне стало тупо и очень неловко. Я сунул руку в левый карман, затем в правый. Платка не было.