Гобзиков впал в какое-то нелепое состояние, вертелся, осматривался, улыбался как-то.

– Да.

– Мне кажется... – Я вскочил. – Мне кажется, ей надо помочь, Егор. Я ей звонил, а она... как-то странно говорила. Слушай, там вчера... Я не могу рассказывать, может, ей не понравится, она сама расскажет. Только это... Не надо оставлять ее одну сейчас. Ей вчера туго пришлось, Егор. Мы должны помочь ей! Ты давай, бери мой мопед и вали на улицу Дачную.

– Ну да...

– А я в Лицей! Мне кажется, она зайдет туда! Давай, побежали!

Гобзиков рванул к выходу.

– Стой!

Я достал из-под кровати старый башмак. Башмак был копилкой. Сбережения – все нажитое непосильным трудом. Развязал шнурки, распотрошил запасы, выдал Гобзикову половину.

– Я это... – Гобзиков смотрел на деньги. – Все...

– Все, что надо, купи! Если не застанешь ее дома, купи всего! И еды какой-нибудь. И все сюда вези! И это... Купи кеды. Три пары. Только чтобы хорошие были.

– Я чеки принесу...

– Вали! Время идет! – заорал я, и Гобзиков убежал. Через минуту у ворот застрекотал мопед, Гобзиков укатил. Справился с моей машиной. Молодец.

Я вызвал такси и стал одеваться. Надо было приехать пораньше, чтобы встретить ее во дворе. Во дворе. Чтобы мы не заходили внутрь, я бы ей сразу все сказал, и мы бы поехали. А Гобзиков притащил бы уже еду и кеды, кеды очень нужны – в них ноги почти не натираются.

Я одевался, промазывая мимо туфель, а в башке прыгало только одно – успеть бы.

И еще я думал, вернее, боялся. Боялся, что опоздал.

Я не хотел опаздывать.

Я не хочу опаздывать.

Такси тащилось медленно, таксистов нынче строили по правилам: несовершеннолетних на передних сиденьях не возить, больше шестидесяти не разгоняться. Машина шла медленно, медленно, как смола. Таксист слушал Паганини. Это было неправильно – Паганини быстрый, дорога медленная.

К Лицею успел за пятнадцать минут до начала. Во дворе было уже изрядно народа. Торчали, дышали воздухом, ходили туда-сюда, занимались своими тупыми и гнусными делами. А когда показался я, что-то с ними произошло. Они все как-то напряглись и стали на меня поглядывать. Я шагал ко входу, а они на меня поглядывали, будто у меня на спине было написано «Лох».

До входа я не дошел, в этот день не судьба мне было дойти до входа. Хохот был жизнерадостный и издевательский. Так мог смеяться только один.