Анисант из Альби держался от Симона подальше и старался не попадаться ему на глаза. Тяжким комом сырой глины ворочалась у него в животе правда, не давала и губ в улыбке раздвинуть. Но Симона Анисант боялся и потому продолжал хранить мертвое молчание о том, что знал. Угрюмство свое перед другими отговаривал раной.

А Симон, стервец, нет-нет да поймает его глазами. Поймает и ухмыльнется. Но зря не мучил – с разговорами не подходил. Только раз, переходя неглубокую речку, оказались они с Анисантом рядом. И вдруг засмеялся Симон.

Не удержался тогда посланец Алисы.

– Дивлюсь на умелое лицемерие ваше, мессен.

– Дивись, – фыркнул Симон. – На меня многие дивятся, не ты один.

– Ведь на вас теперь никто и не смотрит, а вы все веселость из себя давите.

Симон искоса на Анисанта поглядел. Видел, что нешуточно зол на него этот рыцарь, и еще позлить его захотел.

– Да ведь мне и вправду смешно.

– Чему же вы веселитесь? – спросил Анисант.

– Уж ты-то, сотник, хорошо знаешь, чему. Скоро скажу им правду, то-то веселье настанет…

– Где?

– В Базьеже. Оттуда до Тулузы меньше двадцати верст.

Анисант угрюмо сказал:

– Разорвут они вас на части, мессен.

А Симон уперся кулаком о бедро и, открыв в улыбке широкие зубы, ответил:

– Вот уж нет, сотник. Поверь.

В Базьеже, оповещенный заранее вестником, ждал их брат Симона – Гюи. Стоял верховым, неподвижный. По левую руку от него – молодой бигоррский граф, за спиной – двадцать всадников с копьями.

Симоново войско остановилось. И выехал Симон вперед, навстречу брату и сыну. Сделал знак Амори и легату следовать за собой; прочим же показал оставаться пока на месте, чтобы не учинилось беспорядка.

На самом деле хотел положить расстояние между собой и обманутыми рыцарями, ибо была доля истины в том, что говорил Анисант.