– Ой, гица, – присвистнул доезжачий, – шуму будет!

– А и будет, – Матильда подмигнула любовнику. – А ну, наливай! Да не патоки этой, а тюрегвизе! Есть же у тебя?

– Как не быть, гица. – Какой же он все-таки красавец, и ведь влюбился по уши в старую подушку. А раз влюбился, значит, подушка еще ничего!

В дверь то ли постучали, то ли заскреблись. Твою кавалерию, начинается.

– Прошу!

Придворная коза в зеленом атласе уставилась на Высочество со стопкой, как на рогатую кобылу.

– Ну, – Матильда опрокинула стопку, – что в лесу сдохло?

– Ваше Высочество, – проблеяла коза. – Его Величество напоминает, что карета будет подана через час.

– Я не еду, – отрезала Матильда. Можно было добавить, что в могилах только ведьмы и ызарги роются, но внук есть внук, а холуи есть холуи. Скажешь «копыто», дворец к вечеру про корову заговорит, а город к утру – про стадо.

– Я... Я должна это доложить? – в гляделках гофмейстерины, или как там ее, трепыхался неподдельный ужас, пупырчатый и зеленый.

– Именно, и немедленно. – Ее Высочество сунула милому пустую стопку. – Еще!

Коза стала похожа на курицу, сейчас яйцо снесет. Матильда тряхнула отросшими волосами, которые неплохо было бы подчернить.

– Идите и доложите!

Гофмейстерина исчезла, вдовствующая принцесса залпом проглотила тюрегвизе и рявкнула:

– А ты чего ждешь?! Твою кавалерию, пей!

Лаци выпил, вытер усы и сказал, как через костер прыгнул:

– Возвращаться нам надо, а здесь уж как Охотнички рассудят.

– Хочешь – проваливай, – вскинулась Матильда, – не держу, сам увязался.

– Без гици не вернусь, – сузил глаза любовничек, – но и голову под крыло прятать не стану, не гусак. Молодой гици только себя слышит. Вот и горланит, что пьяный на перевале. Завалит – сам виноват.

– Сам не сам, а другого внука у меня нет, – твою кавалерию, сама ж растила! – Поцеловал бы, что ли...