– Уже натворить что-то успели? – Андрей грозно вытаращился на Леку. – Бандитки юные!

– Да нет, все в порядке. Замечательные девушки. Умницы, просто умницы! Ты уж не очень строго с ними обходись, Андрюша.

– Ладно, ладно. Так, барышни! – Андрей хлопнул в ладоши. – Быстро в душ, и в гардеробную. Через полчаса – выступление! И дезодорантами не поливаться! Замучились после вас образцы стирать!

* * *

Три дня – шесть выступлений. Бесконечная круговерть выходов на сцену, примерок, переодеваний, репетиций. Лека пребывала в странном состоянии. Она страшно тревожилась, что потеряла связь с Демидом, звонила ему по двадцать раз на дню. Но никто не отвечал – там, в Прибалтике. С другой стороны, общение с Германом доставляло ей такое удовольствие, что она готова была забыть обо всех неприятностях, что свалились на ее голову в последнее время. Впрочем, почему забыть? Не исключено, что человек этот – Герман Филинов, мог помочь ей в разрешении проблем. Он мог стать их с Демой союзником! Он в чем-то походил на Демида – могучей силой, глубиной недосказанных суждений, взглядом, пробирающим до глубины души, удивительным ощущением добра и справедливости. Конечно, он был не так резок, как Демид. Он был спокоен и очень вежлив. Но все же Лека никак не могла подобрать слова, чтобы заговорить с ним на щекотливую тему. Она видела, что он прекрасно понимает мучающие ее сомнения. Он знал много. Очень много. Но был терпелив и не подталкивал Леку к разговору.

Лека стояла прямо перед Германом. Тот сидел на табурете, расставив ноги, рот его ощетинился целым пучком булавок. Герман скреплял выкроенные лоскуты ткани, развешанные на Леке, как на манекене. Модельер поворачивал девушку, держа за бедра, и она осторожно двигалась, опасаясь, что булавка вопьется в ее голое тело.

Сначала Лека никак не могла привыкнуть, что, кроме одежды, в которой она выходила на сцену, не полагалось никакого белья – только узенькие трусики. Спереди треугольничек, а сзади – просто веревочки. И колготки телесного цвета. Впрочем, Яна уверяла, что когда демонстрируют обтягивающие модели, трусиков тоже не полагается: "Понимаешь, под тканью не должно быть видно никаких лямок". Возвращаясь с подиума, Лека стремительно врывалась в большую гримерную и мчалась к стояку с вешалками, на котором висела табличка: "Прохорова". Одежда, которую ей полагалось демонстрировать, была развешана на пронумерованных плечиках. Лека быстро сдирала с себя платье, стараясь не повредить его (один раз умудрилась оторвать рукав), ей помогала в этом тетка лет сорока, по имени Элеонора. Потом Лека облачалась в новое одеяние, бежала к зеркалу, парикмахер с ходу поправлял ей прическу или нахлобучивал новый парик, визажист (надо же, слово-то какое!) смотрел, не "потекли" ли глаза и кивал головой. Лека растягивала рот в невыносимо ослепительной улыбке и выходила на "язык"[53], стараясь попасть в такт.