— Разоряла ли она тебя или, может быть, бранила? Отказывала от ложа? Воровала твое имущество? Открывала лоно свое другим мужчинам? Выдавала секреты твои? Делала долги без твоего согласия? Бесчестила словом или действием твое имя? Или, может быть, она бесчестила твою семью?

— Нет, отец мой и государь, она… — Алаган отвел взгляд куда-то в сторону и жалобно добавил: — Она хорошая женщина.

«Чего ж тебе, черепку никчемному, надо? И сам ты неказистый, и нет у тебя особенного богатства, и по ухваткам твоим видно, что с женщинами водиться ты не горазд… Может, в ней все дело?»

Нет, положительно женщина шорника дурного слова не заслуживала. Была она не очень красива, но и не страшна. К тому же во всем походила на самого Алагана. Так же стояла, не глядя в глаза Бал-Гаммасту, так же смущалась, и видно было, как трудно ей удержаться от слез.

Мескан шепнул ему на ухо:

— Может, дети?

— Сын мой Алаган, подарила ли она тебе детей и здоровы ли те дети?

— Да, отец мой и государь, она принесла мне сына… И сын тоже хороший вышел… спасибо Творцу.

Очень хотелось царю оставить судебную манеру — строить чинные тупые вопросы. Подойти бы к шорнику, тряхнуть его как следует и допытаться попросту. «В чем дело?» Может быть, Бал-Гаммаст и поступил бы так, да, бывало, и поступал… Но раз или два наткнулся на усталый взгляд, в котором столько было душевной муки: «Знал бы, в чем дело, наверное, и суда бы не потребовалось…» Не говорили такого люди, но души их кричали об этом.

— Сын мой Алаган, ты не хочешь сделать Намэгинидуг своей женой из-за того, что она не верит в Творца?

— Все в точности так, отец мой и государь.

— Дочь моя Намэгинидуг, дорожишь ли ты своей верой настолько, чтобы она помешала тебе стать женой шорника Алагана?

— Я… отец мой… я… отец мой и государь… я… хоть завтра. Верю я в Творца. Моя старая вера мне не нужна… Хоть завтра я ее… я ее… переменю… — тут она всхлипнула, но рыданий на волю не пустила. — И женой его… моего… Алагана моего… стану… по обряду земли Алларуад… пожалуйста»… хоть завтра», хоть сегодня… я…

— Помолчи. — Бал-Гаммаст вновь обратился к шорнику. — А ты, сын мой, видишь ли теперь, как исчезло препятствие, вас разъединявшее?

— Все равно… отец мой… и государь… Обычай наш уж больно несходен.

— Она была тебе помощницей в доме. Восходила на твое ложе и принесла тебе сына. Ты хочешь отказаться от нее, но из дома своего не прогнал. Ты назвал ее хорошей женщиной. Выходит, прежде не мешал тебе ее нрав и ее обычаи?

Шорник булькнул в ответ нечто невразумительное. Повинуясь внезапному порыву, царь спросил у истицы: