Абу-Ита-Жад зашипел, ноздри его раздулись.

— Как такое могло случиться? Кто осмелился ограбить меня? И почему ты именно теперь пришел ко мне с этим?

Я вытянул вперед мокрую от пота левую руку Собачьей Морды.

— Было украдено ваше собственно сердце, о Повелитель. Но мне, как вы видите, удалось вернуть его.

Царь страшно закричал. Кровь ручьем хлынула у него изо рта, как из дырявого ведра.

Я очень смутно припоминаю неразбериху последующих часов, а возможно, и дней. Страшный солнцепек валил с ног. Я задыхался от дыма. Земля шаталась у меня под ногами. Какие-то голоса что-то кричали на разных языках. Металл бряцал о металл. Меня едва не растоптали какие-то люди. Они падали на меня сверху, и мертвые, и раненые, извивавшиеся и кричавшие от боли. Гораздо позже, уже в темноте, я, выскользнул из сделавшей свое дело кожи чародея Собачья Морда и лег, свернувшись калачиком, как новорожденный ребенок, в прохладном ночном воздухе, обнаженный и с головы до ног залитый кровью.

Это все, что я помню. Могу лишь предположить, что, когда заргати обнаружили сморщенную, как сдувшийся рыбий пузырь, кожу своего чародея, они решили, что его убило то же волшебство, что и их царя. Во всяком случае, никто не пронзил меня копьем, что можно было сделать без всякого труда.

Потом пришло утро. Теперь вокруг меня говорили на языке Дельты, но никто даже не удосужился помочь мне. Для солдат я был всего лишь еще одним страшно изуродованным и залитым кровью трупом, совершенно неузнаваемым.

Каким-то образом мне удалось найти солдатский шлем и наполнить его кровью — из раны умирающего воина, а затем коснуться этой крови пламенем своих рук, дохнуть на пламя и, раздув его, снова сотворить магическое зеркало. Это все, что я мог сделать, чтобы сфокусировать свой разум и хоть как-то припомнить книжные полки и высокие витражные окна собственной лаборатории. Но я все же увидел ее. Я потянулся сквозь зеркало и дотронулся до знакомого стола, где часто читал и писал. Одного прикосновения к знакомому предмету оказалось достаточно. Я сумел протащить себя через зеркало.

Но, оказавшись там, я смог лишь лечь на холодный шероховатый пол, беспомощный и обнаженный, и тихо плакать, опасаясь, что Тика увидит меня таким и навеки проникнется ко мне отвращением из-за того, что я сделал.

Ваштэм, мой отец, лишь поддразнил меня:

— Ты как-то задал мне один вопрос, Секенр. Ты спрашивал, можно ли стать чародеем, не делая никому зла, не совершая гнусностей и преступлений. Это было, по-твоему, ключом к решению проблемы. Ну и что ты думаешь теперь по этому поводу? Ты знаешь ответ?